Мария Крестовская – Артистка (страница 9)
– Она у нас тут все бунтует! – сказал за нее Чемезов, с нежной улыбкой поглядывая на свою взволнованную, раскрасневшуюся сестренку, которая в такие минуты была ему всегда особенно мила, хотя он и подтрунивал над ней тогда сильнее, чем обыкновенно. – Кричит, аплодирует, чуть из ложи даже не выскочила; я вот все уговариваю ее сидеть смирнее, а то ведь выведут!
– Выведут! – серьезным тоном подтвердил Илья Егорович. – Без этого уж нельзя, всегда кого-нибудь да выведут! Ну, однако, до свидания, милые барыни, я тут с вами заболтался… чего доброго, без меня начнут! – И, торопливо со всеми распрощавшись, он почти выбежал из ложи Олениных своей грузной и от поспешности казавшейся еще более перевалистой походкой.
Мельвиля играл сам бенефициант Степанов, актер уже старый, один из тех необходимых в каждой труппе золотых «полезностей», которые, не обладая крупными талантами, добросовестно несут на своих рабочих, выносливых плечах самый разнообразный репертуар, принося иногда театру более пользы, чем его выдающиеся силы.
Публика встретила его очень сочувственно, отчасти за его долгую, верную службу ей, отчасти в благодарность за то, что он доставил им новый случай поглядеть любимую артистку.
Когда Леонтьева снова вышла, по зале пронесся невольный шепот восхищения, и все бинокли направились на нее.
В своем роскошном белом, затканном золотом и жемчугом платье, с длинной, ниспадавшей до самого шлейфа богатой вуалью, она поражала своей благородной красотой, которая в предыдущих действиях не бросалась так ярко в глаза.
В лице ее явилось новое, совсем особенное, какое-то строго вдохновенное выражение, как бы озарявшее ее всю прекрасным внутренним светом.
начала она таким спокойным, кротким голосом, что все невольно почувствовали, что эта женщина не только не боится смерти, но, вся проникнутая экстазом вдохновения, идет навстречу ей торжественно, почти радостно.
Казалось, что все существо ее, уже отрешившееся от всего земного, поднялось на ту духовную высоту, которая из простых и слабых людей создает героев.
Растроганная и умиленная, упала она пред святым крестом и, подняв к нему сияющий светлый взгляд, полный глубокой веры в милосердие того Судьи, пред которым так скоро должна была предстать, повторяла за Мельвилем слова последней молитвы своей, и по озаренному лицу ее катились благодатные слезы, и все существо ее, казалось, верило, молилось и жаждало покаяния…
Театр замер от волнения, жадно ловя каждое слово ее, каждый вздох и слезу, и в огромном зале царила такая тишина, что только изредка слышалось чье-нибудь прерывистое, учащенное дыхание. Чемезов не мог отвести бинокля от этого прекрасного лица, сиявшего такой чистой, просветленной красотой, и только когда совсем подле него раздалось вдруг чье-то подавленное рыдание, он невольно вздрогнул и очнулся.
Это была Зина; приложив к глазам платок и вздрагивая своими тонкими еще плечиками, она плакала совсем по-детски, громко всхлипывая.
Елена Николаевна быстро обернулась к ней и, слегка смутившись, осторожно, стараясь не шуметь и не мешать другим, поспешно встала и, обняв Зину, заставила ее подняться и выйти за собой.
В ложе Олениных произошел маленький переполох; соседи заглядывали к ним с любопытством и неудовольствием.
Чемезов, переглянувшись с удивленным и не понимавшим еще, в чем дело, Аркадием Петровичем, тоже тихонько вышли оба в маленькую комнату за ложей, где Елена Николаевна поила водой плачущую Зину, полунежно-полустрого уговаривая ее.
– Ну вот! – сказал все еще не совсем отрешившийся от сцены Аркадий Петрович с каким-то опешенным видом.
– Вы идите, идите, досматривайте, а мы поедем! – сказала, махая на них рукой, Елена Николаевна.
Зина, уже немного успокоившаяся и очень сконфуженная своим неуместным припадком, с мольбой подняла на нее виноватые глаза, но Елена Николаевна, с тем решительным, не допускающим никаких возражений видом, который умела принимать в таких случаях, молча накинула на нее шарф, а брата попросила вызвать Мери.
– Мери, милая, – сказала она, когда та вошла, – мы уезжаем, но вы можете остаться с Аркадием и Юрием; я сейчас же пришлю карету обратно, и вы приедете к нам пить чай.
Но Мери поспешила отказаться, говоря, что много раз уже видела «Марию Стюарт» и потому готова ехать сейчас же вместе с ними. От чая она тоже отказалась, и Елена Николаевна, понимавшая, что Мери хочется остаться одной, не стала уговаривать ее.
– Вот видишь, Зина, – пошутил Чемезов, когда дамы, накинув шарфы и ротонды, вышли в коридор, – я ведь тебе предсказывал, что тебя выведут, – вот и вышло по-моему!
– А все оттого, – с неудовольствием сказал Аркадий Петрович, сердившийся на Зину за то, что она оторвала всех от самого интересного места, – что детей вообще не следует возить по театрам!
Но Зина, которая была готова отдать в эту минуту все на свете за то только, чтобы видеть конец спектакля, обиделась и опять горько расплакалась.
– Ну, будет вам дразнить ее! – с упреком заметила Елена Николаевна. – Лучше бы вы остались досматривать.
Но идти досматривать было уже поздно, потому что в эту минуту раздался оглушительный гром аплодисментов. Очевидно, все кончилось.
– Так мы и не услышали, – с сожалением воскликнул Аркадий Петрович, – как она сказала эту знаменитую свою фразу: «Граф Лестер, вы сдержали слово»…
Прощаясь с сестрами и Мери, Чемезов почувствовал, как рука Мери дрогнула в его руке, и опять сознание какой-то виновности пред ней встало в душе его, но это уже не сблизило его с ней больше, как тогда, в начале вечера, а скорее отдалило, ставя точно какую-то новую преграду между ними.
Ночь была лунная, немножко морозная, и от выпавшего за вечер снега казалась совсем светлой и ясной. Чемезову захотелось пройтись пешком. Так ему всегда как-то лучше думалось, и часто, устав морально и физически за тяжелый рабочий день, он, идя таким образом, мало-помалу успокаивался; сегодня же в душе его накопилось столько различных впечатлений и воспоминаний, что он более, чем когда-либо, чувствовал свойственную ему в таких случаях потребность остаться одному, чтобы лучше разобраться во всех своих сложных ощущениях…
IX
Чемезов сравнительно был еще молодой человек, особенно для занимаемого им положения. Ему едва минуло тридцать пять лет, и годы эти часто служили для него источником многих неприятностей, потому что многие не прощали ему его молодости, видя в ней одно из главных препятствий к ведению того огромного дела, которое сосредоточивалось в его руках.
Он был из хорошей, старинной, но не аристократической семьи и сам себе пробил дорогу на службе. И то и другое тоже ставилось ему в вину и заставляло некоторых косо и недоброжелательно поглядывать на него.
Отец его умер, когда он был еще на первом курсе университета, и после смерти отца средства семьи оказались так невелики, что их едва могло хватить только матери и сестрам.
Чемезову пришлось сразу стать на свои ноги, полагаясь исключительно на собственный труд и энергию. И это заставило его – очень живого, общительного и подвижного в юности – серьезнее отнестись и к себе, и к своим занятиям в университете, и к той будущности, в которой у него теперь уже не было больше помощников. Мать с сестрами остались жить в своем поместье, отягченном, по общедворянскому обычаю, многочисленными долгами и залогами, а Чемезов, отказавшись от своей доли дохода и вообще от всего имения в пользу матери и сестер, остался в Москве оканчивать университетский курс и жил уроками, переводами и небольшими статьями по экономическим вопросам, которыми усиленно занимался.
Года чрез два старшая сестра его, Елена, вышла замуж за единственного сына соседнего им помещика, считавшегося одним из самых богатых в уезде; брак этот был тем более удачен, что молодые женились по любви. Первое время они жили в деревне же, но вскоре, после смерти старухи Чемезовой, переехали в Петербург, где воспитывалась в институте младшая сестра Зина и где в то время жил и Чемезов, только что начавший службу. Несмотря на отличные средства Олениных и на прекрасные, сердечные отношения между братом и сестрой, искренне желавшей служить ему своими средствами, Чемезов по-прежнему тщательно избегал этого, предпочитая прибавлять что-нибудь к своим скудным шестидесяти рублям все теми же переводами и статьями, лишь бы не брать у сестры, которую хотя и очень любил, но обязываться которой ему все-таки не хотелось, тем более что состояние было не ее, а мужнино.
Достаточно было и того, что меньшая сестра жила у них, и, желая в будущем хоть сколько-нибудь обеспечить ее и сделать более независимой, Чемезов уговорил и Hélène отказаться от ее доли в оставшихся после стариков Сосновках. Hélène теперь была уже настолько богата, что смело могла отступиться от каких-нибудь 12–15 тысяч в пользу младшей сестры, для которой деньги эти представляли серьезное обеспечение.
А за себя он не боялся. Он был молод, здоров, неглуп, получил хорошее образование и, чувствуя в себе достаточный запас сил и энергии для устройства своей жизни, верил твердо и горячо в свою счастливую будущность, как умеют верить только смолоду, когда не успели еще растратить напрасно ни сил, ни здоровья, ни времени.