Мария Крестовская – Артистка (страница 11)

Зато каждый раз во времена каких-нибудь неожиданных или ожидаемых семейных радостей, вроде последнего производства в «тайные», их дружелюбные отношения под впечатлением удовольствия делались еще приятнее и дружественнее.

Так было и теперь. Они были довольны и событиями, и друг другом, и всячески старались отблагодарить и наградить как-нибудь один другого.

Он с особенным чувством целовал теперь ее красивую, несколько полную белую руку и на одной неделе сделал два подарка: браслет и платье, что было большой редкостью и доказательством усиленного прилива нежности, так как обыкновенно Петр Георгиевич имел привычку делать подарки только по строго положенным на то дням – именинам, рождениям жены, Новому году и Пасхе. Такое внимание и щедрость очень тронули Глафиру Львовну, и она, в свою очередь, старалась отплатить мужу усиленной внимательностью и заботами о нем. Например, на обед заказывала исключительно его любимые блюда, купила ему дорогого портвейна и даже в чай вместо обычных трех кусков сахара стала класть четыре, как он это любил, но от чего она систематически в продолжение всех десяти лет старалась отучить его, – и, в довершение всего, начала ему собственноручно вышивать прекрасный новый халат, который хотя и вышивался как будто тайком, но про который Петр Георгиевич тем не менее отлично догадывался, и этот халат вкупе со сладким чаем и дорогим портвейном глубоко трогали его…

Однако пробило уже половину шестого, и звонки в передней стали раздаваться все чаще и чаще. Глафира Львовна заторопилась. Она поспешно переставила несколько ваз и рюмок, стоявших, как ей казалось, не совсем прямо, наскоро отдала лакею кое-какие приказания и вышла уже совсем в гостиную, где Петр Георгиевич и Софи занимали съезжавшихся гостей.

Петр Георгиевич, разговаривая то с тем, то с другим, стоял на пороге между своим кабинетом и гостиной, как бы для того, чтобы поровну разделить себя между своими гостями. Увидев жену, он издали незаметно улыбнулся ей той нежной улыбкой, которая невольно явилась у них обоих за последние дни под влиянием усиленного прилива нежности друг к другу.

Софи же сидела в гостиной на диване, обязанная, пока не было самой Глафиры Львовны, занимать наиболее почетных гостей и особенно старого сановного графа, присутствием которого очень гордилась Глафира Львовна. Но по их скучающим, натянуто-улыбающимся лицам Глафира Львовна догадалась, что эта глупая Софи опять не сумела принять на себя роль любезной хозяйки и допустила гостей чуть не заснуть подле себя. Глафира Львовна сейчас же, с самой любезной улыбкой, на какую только была способна, подошла туда и заговорила нарочно гораздо громче обыкновенного, чтобы только хоть как-нибудь поднять и оживить вялое настроение гостиной, сердясь в то же время в душе на дам, которые всегда запаздывают.

Гостей, однако, все прибывало, даже и дамы почти все уже явились, а Ольги между тем все еще не было, несмотря на то что она обещала приехать как можно раньше, и это было тем более досадно, что Ольга одна могла бы занять десять человек сразу. Сама Глафира Львовна всегда была точна, и потому считала себя вправе требовать того же и от других, а особенно от родной сестры.

Наконец, стоя возле одной группы, спиной к дверям, она почувствовала за собой то легкое, едва уловимое движение, которое всегда происходит в гостиной, когда появляется какая-нибудь интересная личность, невольно привлекающая внимание присутствующих.

Глафира Львовна обернулась, думая, что это Ольга, но это был Чемезов.

Тогда она поспешно сделала несколько шагов навстречу и любезно улыбалась ему все время, пока он здоровался с ней и извинялся, что немного запоздал.

– О, нисколько не опоздали, напротив, многих еще нет… с вашей стороны это очень мило… – сказала она, ища глазами мужа; но того уже не было на пороге: вероятно, успокоенный присутствием жены, он позволил себе окончательно перейти в кабинет.

Тогда Глафира Львовна сама представила своего гостя, сказав просто, но внушительно:

– Юрий Николаевич Чемезов!

У Глафиры Львовны была одна маленькая слабость: принимать у себя более или менее значительных людей, особенно если они принадлежали к административному миру, и поэтому, хотя в обыкновенное время она отзывалась о Чемезове с той же недоверчиво-насмешливой улыбкой, с которой говорил о нем и Петр Георгиевич, и большинство людей их круга, тем не менее, раз что он был ее гость, она вовсе не желала умалять его значение и силу, предпочитая на эти часы скорее увеличить их.

Оставшись довольна тем впечатлением, которое произвело появление Чемезова на других ее гостей, Глафира Львовна уже хотела усадить его подле себя и Софи (имея на этот счет совсем, впрочем, не эгоистические соображения), но Чемезов прошел в кабинет Петра Георгиевича.

– Это тот Чемезов? Знаменитый? – спросил с едкой усмешкой на слове «знаменитый» старый граф, важный сановник со звездами, присутствием которого Глафира Львовна особенно гордилась, хотя, спрашивая, он прекрасно знал не только какой это Чемезов, но даже и его самого.

Глафира Львовна с легкой улыбкой наклонила в ответ голову.

– Он очень молод! – заметила с удивлением одна из присутствующих дам.

Граф скептически усмехнулся.

– Да, он очень молод! – повторил он за ней с иронией – той иронией, с которой почти все люди его возраста и положения говорили о Чемезове.

– Так редко случается видеть такого молодого и уже известного администратора! – продолжала барыня, которой понравилась физиономия Чемезова и муж которой служил совсем по другому ведомству, а потому не имел ничего против назначения Чемезова.

Но брови сановника вдруг сердито сдвинулись, и в глазах блеснуло желчное, раздраженное выражение.

– Мое мнение: чем реже это будет встречаться, тем лучше будет и для правительства, и для дела! – сказал он резким, враждебным голосом.

Глафира Львовна тревожно обернулась на дверь кабинета и поспешила перевести неприятный разговор на какую-нибудь другую, более безобидную тему.

В душе она начинала сердиться все больше и больше. Все уже съехались, проголодались и, видимо, ждали обеда с усиливающимся аппетитом; под влиянием голода многие уже начали приходить в то недовольное расположение духа, которое является у людей с пустым желудком, не знающих, как еще долго протомят их ожиданием обеда. А Ольга между тем все не ехала и одна задерживала всех.

Это было крайне неловко и неприятно, и Глафира Львовна старалась удвоенною любезностью заглушить в гостях возрастающий аппетит. Наконец в передней дрогнул сильный, раскатистый звонок. Глафира Львовна с облегчением вздохнула. Так звонить могла только Ольга, которая всюду вечно опаздывает и потом быстро взбегает на лестницу, точно желая одной минутой наверстать пропущенный час.

– Наконец-то! – с сердитым упреком во взгляде, но по возможности мягким тоном проговорила Глафира Львовна, увидев торопливо входящую сестру.

– Ах, милая, прости! – заговорила та прекрасным, звонким, грудным голосом, которым сразу наполнила и оживила всю гостиную. – У нас была репетиция, потом мне надо было еще заехать в два места, потом домой переодеться, ну и опоздала!

Мужчины, просияв не то от ее появления, не то от того, что ничто, наконец, не задерживает более обеда, поднялись к ней навстречу, в то время как жены их оглядывали ее с каким-то полупочтительным-полунасмешливым любопытством.

Увидя, что все оживились и повеселели, Глафира Львовна заторопилась с обедом; и чрез минуту явившийся лакей, с такими же великолепными баками и с физиономией почти такой же внушительной, как у самого Петра Георгиевича, торжественно возвестил, что кушать подано.

Глафира Львовна очень любила придерживаться у себя в доме некоторых английских обычаев и порядков, и потому она и теперь взяла под руку старика графа, предпочитавшего в душе идти с Ольгой, страстным поклонником которой он состоял уже несколько лет. Петр Георгиевич предложил руку жене председателя: болезненной, худой женщине в богатом, напутанном платье и с сердитым, желтым лицом; но остальных пар не вышло, и все вошли в столовую беспорядочной гурьбой.

Когда стали закусывать, Чемезов подошел к Ольге.

– Вы не узнаете меня, Ольга Львовна? – спросил он, кланяясь ей.

Она обернулась к нему и, подняв на него глаза, мгновение глядела на него с недоумением, видимо, не узнавая и силясь припомнить, кто это. Но вдруг лицо ее оживилось, и глаза с ласковым удивлением улыбнулись ему.

– Вы Чемезов? – сказала она еще неуверенно, но уже радостно.

Он молча поклонился ей.

– Узнала? – спросила она, радуясь не то тому, что так скоро узнала, не то оттого, что это был именно он. И сейчас же просто и приветливо протянула ему руку, как своему старому хорошему знакомому.

– Вы очень мало изменились, – продолжала она, с улыбкой смотря на него, – я наверное бы узнала вас, даже если бы вы и не подошли ко мне сами. Но как вы сюда попали? – спросила она с легким удивлением, показывая в сторону хозяев смеющимися чему-то глазами. – Разве вы знакомы?

– Как же, мы с Петром Георгиевичем даже сослуживцы, по одному министерству служим; но в доме у него я еще в первый раз.

– Я думаю, – сказала Леонтьева, задумчиво смотря на него, – вам нелегко было бы узнать меня, если бы это не здесь случилось.