Мария Коваленко – Клубника и Вероника (страница 3)

– Я чувствую, – почти неслышно сказала Вероника. – У меня нюх на… на своё.

– У тебя нюх на собственную коллекцию. Это называется проекция. И самовнушение. И начальная стадия паранойи, которую, кстати, я очень хорошо понимаю, потому что сама…

Мужчина повернул голову.

Не резко, а медленно, как будто почувствовал чей-то взгляд. Посмотрел прямо на Веронику.

Секунду – или целую вечность, – они смотрели друг на друга. Его глаза оказались светлыми – серыми или голубыми, на солнце было не разобрать. Он не улыбнулся. Но в его взгляде появилось что-то… узнавание. Будто он тоже только что почувствовал запах. Будто ему показалось, что воздух вокруг стал слаще.

Вероника, сама не понимая как, улыбнулась.

Он улыбнулся в ответ. Чуть. Легко.

Сделал шаг в её сторону.

Катя чихнула. Один раз. Два. На третьем – поперхнулась собственным дыханием и закашлялась, как астматик на пыльном складе.

– Я не специально, – просипела она, вытирая глаза. – Но, Вероника, если это не знак свыше, то я не знаю, что такое знак. Мы уходим.

– Мы никуда не уходим, – Вероника даже не посмотрела на подругу. Она смотрела на него.

Он приближался. Не быстро. Спокойно. Как человек, который никуда не спешит, потому что знает – встреча состоится в любом случае.

Вероника почувствовала, как где-то глубоко внутри – там, где прячется всё самое честное и невозможное, – сладко и громко щёлкнуло. Как будто сердце вдруг вспомнило, зачем оно бьётся.

– Здравствуйте, – сказал он, остановившись в двух шагах.

Голос оказался низким, чуть хрипловатым. И пахло от него действительно морем. Или это просто ветер с воды?

– Здравствуйте, – ответила Вероника.

Катя за её спиной уже открыла приложение для поиска людей по лицу.

– У вас очень необычные духи, – сказал он, чуть склонив голову. – Клубника со сливками. На солнце они звучат… опасно.

Вероника моргнула. Потом рассмеялась – легко, звонко, как колокольчик, у которого наконец-то отвязали груз.

– Это «Клубника со сливками», – сказала она. – Опасно – это «Поцелуй ночи». Но в нём лучше не выходить к морю.

– Почему? – он улыбнулся шире.

– Потому что можно не вернуться.

Катя чихнула ещё раз – на этот раз, кажется, нарочно.

– Вероника, – громко сказала она, – мы договаривались. Три метра.

– Катя, – не оборачиваясь, ответила Вероника. – Заткнись, пожалуйста.

Он посмотрел на Катю, потом снова на Веронику.

– Меня зовут Дима, – сказал он и протянул руку.

Ладонь оказалась тёплой, чуть шершавой. Пальцы длинные. Кожа пахла йодом, солью и – Вероника могла поклясться – едва уловимым, почти неразличимым дымком.

– Вероника, – ответила она, вкладывая свою руку в его.

В этот момент ей показалось, что солнце стало ярче. Или это просто кровь прилила к щекам?

Сзади громко, на весь пляж, прозвучало:

– Дима?! Какой Дима?! Димы бывают двух типов: хорошие и те, которые пропадают ночью без вести! Я сейчас проверю!

Но Вероника уже не слушала.

Она смотрела в его глаза и чувствовала, как внутри распускается, как клубничный цветок, то самое, ради чего она прилетела в этот город.

Лето только начиналось.

И она уже знала: это будет самое сочное, самое сладкое, самое опасное лето в её жизни.

Глава вторая. Первый поцелуй пахнет солью

Они пошли гулять.

Это случилось так легко, как будто договорились заранее – без лишних слов, без неловких пауз. Дима просто сказал: «Я знаю одно место», – и Вероника кивнула. Даже Катю не спросила. Катя осталась на набережной с открытым ртом и телефоном в руке – она как раз успела сделать скриншот его лица для поиска по базам данных.

– Я позвоню в полицию через два часа! – крикнула она вслед.

– Не надо! – крикнула Вероника, не оборачиваясь.

– Через час! – уточнила Катя.

– Не надо!

– Через полчаса! И я не шучу!

Дима шёл рядом. Не слишком близко, чтобы не давить, но и не на расстоянии вытянутой руки – так, чтобы локти почти касались. Почти. Это «почти» сводило Веронику с ума больше, чем если бы он взял её за руку сразу. Потому что в этом «почти» было обещание. И ожидание. И вопрос, который пока не задали, но он висел в воздухе между ними – прозрачный, как сочинский бриз.

Они свернули с главной набережной в сторону деревянного пирса. Старые доски поскрипывали под ногами. Справа и слева качались лодки, где-то внизу плескалась вода – тёмная, маслянистая, отражающая огни города. Свет фонарей дробился на мелкие блики, и каждый блик прыгал по волнам, как живой.

– Ты часто так гуляешь с незнакомцами? – спросил Дима, не глядя на неё.

– Никогда, – честно ответила Вероника. И удивилась собственной честности. – А ты?

– Тоже никогда.

Он остановился у самого края пирса. Здесь не было фонарей, только свет с берега падал на воду косыми полосами, и лицо Димы оказалось наполовину в тени. Вероника увидела линию его скулы, ямочку на подбородке, прядь волос, упавшую на лоб. И глаза – сейчас, в полумраке, они оказались не серыми и не голубыми, а цвета мокрой гальки: глубокие, с тёмным ободком.

Он смотрел на неё так, будто решал что-то важное.

– А почему мы здесь? – спросила Вероника тише, чем хотела.

– Потому что здесь тихо, – сказал он. – И здесь слышно море. Настоящее. Без музыки, без голосов, без жареных кальмаров.

Она прислушалась. И правда – море здесь говорило. Не шумело, не плескалось, а именно говорило: низко, ритмично, убаюкивающе. Каждая волна набегала на сваи пирса с мягким, почти бархатным звуком.

– Ты любишь море? – спросила Вероника.

– Слишком сильно, – ответил он. – Это почти болезнь.

– Какая болезнь?

– Та, при которой не можешь жить далеко от воды. Я пробовал. Уезжал в Москву, в Екатеринбург, даже в Прагу. Возвращался. Море – как зависимость. Его не бывает много.

Он говорил и смотрел не на неё, а на горизонт – туда, где море сливалось с небом в одну чёрную бархатную бесконечность. Вероника смотрела на него. На то, как ветер шевелит ворот его рубашки. На то, как его пальцы лежат на перилах пирса, совсем близко от её руки.

Очень близко. Почти касаясь.

– Дима, – сказала она.

Он повернул голову. Теперь они смотрели друг на друга в упор. Расстояние – ладонь. Может, меньше.

– Мне кажется, – медленно сказала она, чувствуя, как сердце колотится где-то в груди, – что мы уже встречались.

Он не улыбнулся. Не спросил «где?», не пошутил. Просто посмотрел на неё ещё внимательнее – так, будто искал что-то в её лице. В глазах. В изгибе губ.

– Мне тоже, – сказал он, наконец. – Только я не могу вспомнить где.