Мария Коваленко – Как кот на голову (страница 5)

Она села напротив, на пол, поджав ноги, и смотрела на него. Свет настольной лампы падал на них – на её лицо, бледное и уставшее, и на его морду, чёрную, с желтыми глазами, в которых отражался тёплый свет. И в этом свете кот казался одновременно и сказочным существом, пришедшим из древних легенд, и просто старым, уставшим животным, которое наконец нашло тёплое место, где можно поесть и отдохнуть.

– Ты говорил, что тебе сто тридцать лет, – начала Саша, когда Марсель доел паштет, вылизал тарелку до блеска и принялся вылизывать лапы с такой сосредоточенностью, будто это было самым важным делом в его жизни. – Это ведь неправда? Ну то есть... ты выглядишь как обычный кот. Молодой даже. Шерсть блестит, глаза ясные. Разве коты столько живут?

Марсель поднял на неё взгляд и усмехнулся – именно усмехнулся, как старый профессор, который слышит наивный вопрос студента-первокурсника.

– Обычные коты не живут столько, – сказал он, усаживаясь поудобнее и складывая лапы перед собой. – Обычные коты живут лет пятнадцать-двадцать. Но я не обычный кот. Я был фамильяром. Ты знаешь, что такое фамильяр?

– Это... помощник ведьмы? – неуверенно произнесла Саша, вспоминая книжки, которые читала в детстве. Там на плече у колдуньи всегда сидела чёрная кошка или сова, которые шептали ей на ухо тайные заклинания. – Я читала про это в книгах. Всякие там чёрные коты, совы, иногда жабы. Они помогают ведьме с магией и охраняют её дом.

– Именно, – кивнул Марсель. – Я был фамильяром. У ведьмы. Её звали Агата, и она была старой, мудрой и совершенно безумной. Я говорю это с любовью, потому что безумие – это единственное, что делает магов интересными. Я прожил с ней семьдесят лет. Почти всю свою жизнь. Она научила меня говорить, думать и видеть магию. Она дала мне имя. И она была мне... – он запнулся и замолчал на мгновение, опустил голову, и когда заговорил снова, голос его стал тише, как будто он боялся, что кто-то услышит, – она была мне семьёй. Единственной семьёй, которую я знал.

Саша молчала, давая ему говорить. Она чувствовала, что это важно, что он редко рассказывает о своей жизни, и что сейчас он делает это только потому, что доверяет ей. Доверяет, хотя знает её всего несколько часов. Это казалось странным – но в то же время естественным, как будто они знали друг друга давно, очень давно, и просто встретились снова, чтобы продолжить начатый разговор.

– А потом она умерла, – продолжил Марсель, и голос его стал совсем тихим, почти шёпотом. – Это случилось пятьдесят лет назад. Она была старой, очень старой, даже для ведьмы. Ей было двести сорок лет. И она знала, что конец близок. Мы говорили об этом. Она сказала, что не боится, что устала, что хочет отдохнуть. Но я... я не был готов. Я думал, что она будет жить вечно. Я думал, что все ведьмы живут вечно. Но Агата умерла. Она просто легла спать – и не проснулась. Я сидел рядом с ней три дня, ждал, когда она откроет глаза, когда она скажет мне, что это была шутка, что она пошутила, как всегда шутила про свою смерть. Но она не открыла глаза. И я остался один.

Он замолчал. Его хвост, который до этого спокойно лежал на полу, дрогнул и чуть поднялся, но он не стал его опускать. Саша видела, как его плечи – те самые, под которыми скрывались тонкие кости – слегка напряглись.

– После её смерти я стал свободным, – сказал он, и голос его снова обрёл твёрдость, но в ней слышалась боль, которую он пытался скрыть за сухостью. – Но свобода оказалась не тем, чего я хотел. Я не умел быть один. Я привык быть нужным. Я привык, что кто-то разговаривает со мной, зовёт меня по имени, нуждается во мне, советуется со мной. А после Агаты... никому не нужен был говорящий кот. Только те, кто хотел использовать меня. Охотники, коллекционеры, маги, которые хотели забрать мою силу, чтобы продать её на чёрном рынке. Те, кто хотел сделать из меня амулет или талисман. Я сбежал. Прятался. Жил на чердаках, в подвалах, в парках. А потом нашёл эти горки. Они были высокими, и оттуда было видно весь город. И никто не мог до меня добраться. И я сидел там пять лет. Пять лет, Саша. Один. И думал, что так будет всегда.

Саша смотрела на него, и в груди у неё разрасталась боль. Чужая, но такая отчётливая, как будто она сама прожила эти пятьдесят лет одиночества, сама пряталась на чердаках, сама смотрела на город с высоты ржавых горок. Она не могла объяснить это чувство – но оно было, и оно было сильным.

– Я понимаю, – сказала она тихо, и её голос прозвучал в тишине комнаты мягко, как прикосновение. – Я знаю, каково это – быть одной. И когда кажется, что так будет всегда.

Марсель поднял голову и посмотрел на неё с удивлением. Его жёлтые глаза расширились, и в них мелькнуло что-то, чего Саша не могла прочитать. Удивление? Недоверие? Или, может быть, проблеск понимания, который появляется, когда два одиноких существа находят друг друга.

– Ты? – переспросил он. – Ты молодая, красивая, у тебя есть подруга, работа, ты живёшь в городе, где полно людей. Почему ты одна?

Саша усмехнулась, но улыбка вышла горькой, как тот кофе, который она пила утром без сахара. Она опустила взгляд на свои руки – они лежали на коленях, бледные, с тонкими пальцами, на которых засохла краска.

– Потому что я боюсь себя, – сказала она, и голос её стал совсем тихим. – Мои желания... они опасны. Я усилитель хаоса и беспорядка. Как я могу подпустить кого-то близко, если я могу случайно пожелать что-то, что его уничтожит? Или искалечит? Или изменит до неузнаваемости? Я не хочу причинять боль тем, кого люблю.

– Ты не можешь пожелать зла, – тихо сказал Марсель. – Усилители хаоса – они не злые. Они просто... слишком сильные. Слишком яркие. Их желания исполняются буквально, но они никогда не несут зла. Только хаос, беспорядок. Иногда смешной, иногда страшный, но всегда – без злого умысла. Твоя душа чистая. Иначе желания были бы другими.

– Откуда ты знаешь? – спросила Саша, поднимая взгляд.

– Я встречал одного такого, – сказал Кот печально. – Это было очень давно, ещё до Агаты. Мальчик, который мог исполнять желания. Ему было двенадцать, и он не знал о своей силе. Он хотел, чтобы его мама выздоровела – у неё была болезнь лёгких. И она выздоровела. Но стала... слишком здоровой. Не могла уставать, не могла спать, её тело не знало покоя. И это её сломало. Она сошла с ума от вечной бодрости, от того, что не могла остановиться. Мальчик больше никогда ничего не загадывал. Он замкнулся в себе, и когда я встретил его через десять лет, он был совсем один. Он боялся даже мыслей. Я запомнил его глаза. Твои глаза – такие же. В них тот же страх и та же пустота.

Саша отвернулась. На стене, у самого потолка, виднелась та самая трещина – следствие её детского желания вызвать дождь, которое обернулось градом и разрушениями. Она смотрела на неё и думала о том, сколько ещё таких трещин осталось в её жизни. Не на стенах – внутри. В душе. В сердце.

– Я не хочу быть такой, – сказала она шёпотом, почти неслышно. – Я хочу быть нормальной. Хочу, чтобы мои желания не пугали меня. Хочу, чтобы я могла любить без страха.

– Нормальных не бывает, – отрезал Марсель, и в голосе его появилась суровая наставническая нотка. – Есть только люди, которые умеют принимать себя, и люди, которые не умеют. И ты, Саша, – он посмотрел на неё с неожиданной мягкостью, которая так не вязалась с его колючим характером, – ты должна научиться принимать себя. Потому что твой дар – это не проклятие. Это возможность. Возможность делать мир таким, каким ты хочешь его видеть. Ты можешь менять реальность, Саша. Это огромная сила и огромная ответственность. Но сначала нужно научиться ею управлять.

– И ты научишь меня? – спросила Саша, поднимая голову и встречаясь с ним взглядом.

Кот помолчал. Его жёлтые глаза встретились с её серыми, и в этом взгляде было столько всего – и сомнение, и надежда, и страх, и решимость, и что-то ещё, что Саша не могла назвать, но чувствовала, как тепло разливается внутри.

– Научу, – сказал он наконец. – Но это будет трудно. Я буду строгим учителем. Я не буду тебя жалеть. Я не буду делать скидок на то, что ты устала или что у тебя плохое настроение. Ты будешь делать то, что я говорю, когда я говорю. Без вопросов, без споров, без отговорок. Договорились?

Саша кивнула. Медленно, но уверенно, чувствуя, как внутри неё зажигается решимость. То самое чувство, которое она испытывала в детстве, когда собиралась прыгнуть с высокой ветки в реку: страшно, но так хочется.

– А сейчас, – сказал Марсель, вставая и потягиваясь, – я хочу спать. Разговор был долгим, и я устал. Я старый кот, Саша. Мне нужно отдыхать после таких серьёзных бесед. И у меня есть правило: я не разговариваю о серьёзных вещах после десяти вечера. Это нарушает мой внутренний баланс и мешает пищеварению.

– Ты можешь спать на диване, – сказала Саша, показывая на старый, продавленный диван с вытертой обивкой, на которой виднелись следы от кошачьих когтей – она купила его уже с этими следами, не зная, что они когда-то пригодятся. – Или на подоконнике, если хочешь. Там тепло от батареи.

– Я буду спать на подоконнике, – сказал Марсель, запрыгивая на него с ловкостью, которая удивила Сашу. Он перепрыгнул через стопку книг и приземлился прямо на подушку, которую она положила возле фиалок. – Там больше воздуха. И там пахнет фиалками. Только они теперь не цветут, и это меня тревожит. Но мы разберёмся с этим завтра. Сейчас – сон. Всё остальное – потом.