Мария Конопницкая – О гномах и сиротке Марысе (страница 30)
Как заворожённый слушал Пётр эту песню, глядя на озарённые луной просторы, а рядом, чётко вырисовываясь на земле, чернела его короткая, приземистая тень.
Взглянул на неё Пётр раз, взглянул другой и тяжело вздохнул.
Разве не так же вот, как эта тень, ходит за ним по пятам его чёрная доля?
Понурил он голову, задумался и уж не слышал больше звучащей в воздухе музыки.
Вот поднял он целину, распахал поле. А чем его засеешь, когда ни зерна нет, ни денег?
Что заработал на лесопилке и на чёрный день отложил — ушло на соху, борону, на топор да на хлеб. Как ни трясись над тряпицей с деньгами, как ни сжимай её в кулаке, кузнецу всё равно платить надо, да и за соль тоже. Последний грош на днях истратил…
Что делать? Как помочь земле родимой, чтоб не тосковала, не томилась понапрасну?..
Поглощённый заботами, шёл Пётр домой, а тень скользила за ним. Пётр в калитку — и тень за ним. Пётр в дверь — и тень тут как тут. Так и улеглась, как неразлучный товарищ, на пороге, а может, и в дом прошмыгнула, кто её знает. Но Петру не до неё было; швырнув шапку на стол, он тяжело опустился на лавку и погрузился в невесёлые думы.
Вдруг скрипнула дверь — и на пороге появилась Марыся.
Суд над Ошмётком
I
Каждый день на деревне спозаранку начинали стучать цепы. Где в одиночку молотят: туп-луп! туп-луп! Где вдвоём: тупы-лупы, тупы-лупы! Где втроём: туп-луп-туп! туп-луп-туп! Где вчетвером: тупы-лупы-тупы-лупы! тупы-лупы-тупы-лупы! Всё быстрей, всё задорней выстукивали цепы, а из лесу отвечало эхо. Хозяева торопились обмолотить новый урожай, чтобы не опоздать с севом.
Только Петру молотить нечего; только он один как тень слоняется — то на поле пойдёт, то домой вернётся, и так целыми днями. Ломает голову: где раздобыть зерно, чем засеять поле?
А земля словно просит, чтобы её засеяли. Солнце её согрело, росы освежили; прямые, ровные лежат борозды под тихим небом. От зари до зари вьётся над пашней жаворонок, серый певун полей, и распевает звонко:
Пётр слушал и вздыхал, качая головой.
— Ой, земля, землица! — говорил он. — Вспахал я тебя сохой, заборонил бороной, а засевать, видно, слезами придётся.
А цепы стучат и стучат: туп-луп, туп-луп! тупы-лупы, тупы-лупы!..
Бьют цепы по золотой соломе, сыплется из колосьев золотое зерно. Ударит молотильщик посильней — и брызнет зерно далеко за ток, к самой риге. Так искры разлетаются, когда кузнец молотом бьёт по наковальне.
А у риги — шум и драка. Тучи воробьёв кидаются с тополя на просыпанное зерно — чирикают, пищат, клюются; но, чуть ворохнулось что-нибудь вблизи, они — фрр! — и назад на тополь, словно их ветром сдуло.
— Чего это воробьи сегодня раскричались? — дивятся крестьяне. — К дождю или к вёдру?
И невдомёк им, что среди воробьёв гномики снуют, ловко подбирая упавшие зёрна.
Воробей одно склюёт, а гномик десяток сгребает. Вот какие прыткие!
Воробьи орут, будто их грабят; распушив перья, наскакивают на воров в красных колпачках. А те и внимания на них не обращают, преспокойно расхаживают себе среди крикунов и зёрна собирают, какие получше, — кто в мешочек, а кто просто в полу плаща.
— На тебе, воробышек, зёрнышко попорченное, выщербленное, кушай на здоровье! А целенькое, ядрёное на посев годится. Из одного посеянного зёрнышка сто вырастет. Соберёт бедняк урожай, ребятишек накормит — глядь, и вам, воробьям, перепадёт — приговаривали гномы, подбирая зерно.
Но слова их тонули в пронзительном чириканье: воробьи никакого внимания не обращали на эти мудрые речи. Что с них возьмёшь!
Между тем цепы били и били по золотым колосьям, а гномы всё трудились да трудились, собирая зерно. А что насбирают за день — к яме снесут и ссыплют.
Яма у них была под корнями дуба — сухая, серебристой берёстой выложенная. Вверху — отдушина, сбоку — вход, а посредине — большая куча отборного золотого зерна: с четверть, наверное, будет!
Такое богатство не оставишь без присмотра, без сторожа!
И гномы стали по очереди приходить, зерно липовой лопаткой разгребать, просушивать, проветривать. А вечером опять всё в кучу сметут, отдушину мхом заткнут от росы, от сырости и сами спать лягут у входа.
Но вот в один прекрасный день Соломенное Чучелко, карауливший яму, заметил, что зерна как будто поубавилось.
«Утряслось, наверное», — подумал он.
Прошла ночь.
На другую ночь зерна ещё меньше стало.
«Подсохло просто!» — подумал Василёк, стоявший в ту ночь в карауле.
Но на третью ночь убыль стала так заметна, что Букашка — теперь его черёд был сторожить — за голову схватился и забил тревогу.
Сомнения нет, кто-то ворует зерно.
Сбежались гномы, смотрят: беда! И половины не осталось!
Но слезами горю не поможешь… Пошли они к королю за советом.
— Ваше величество, — говорят, — кто-то зерно у нас ворует! Как быть?
— Поймать вора!
А гномы в ответ:
— Как же его поймаешь, ваше величество? Ведь вор всегда найдёт лазейку. Ушёл — ищи ветра в поле!
— Вот вам воск и печать. Запечатайте все входы и выходы и увидите, где его лазейка, — сказал король.
Взяли гномы воск и королевскую печать, все дыры седым мхом заткнули, поверх него тростинки крест-накрест положили, травой перевязали, узлы скрепили воском и печать оттиснули. Поставили сторожей и стали ждать, что будет.
Настала ночь.
Кругом тишина, будто вымерло всё. Ни один листок не шелохнётся.
Бездонное тёмно-синее небо повисло над землёй, а звёзд на нём — что песчинок в море.
В эту ночь под дубом стояли в карауле два брата — Хватай и Запирай, королевские стражники.
На головах у них красовались шлемы — полевые колокольчики, а саблями им служили длинные, узкие листья шпажника, у которого на высоком стебле горит огненный цветок, будто красный значок на уланском копье.
Хватай стоит навытяжку, как аршин проглотил, и Запирай застыл истуканом, только глазами оба вращают, как бы чего не прозевать!
А в Соловьиной Долине всё сном объято: спит голубой ручей, спят травы, цветы, спят мушки, птицы, лягушки, спят кувшинки, спит старый дуб, под которым Хватай с Запираем стоят.
Наконец забрезжил рассвет.
Прибежали гномы к яме: сторожа на месте, печати висят, как висели. Заглянули внутрь — на полу едва с горсточку зерна осталось.