Мария Конопницкая – О гномах и сиротке Марысе (страница 32)
Над преступником устроили суд в Соловьиной Долине. Это было зрелище внушительное и торжественное. На заседание во всём своём великолепии явился король Светлячок.
Разжиревший Колобок поддерживал его пурпурную мантию. На голове короля блестела золотая корона, а брильянт в скипетре сиял, как восходящее солнце.
В судебном зале на возвышении стоял государственный обвинитель — проницательный Кошкин Глаз; за его спиной — Хватай и Запирай в парадных мундирах, а поодаль, внизу, толпились гномы.
Все глаза были устремлены на подсудимого.
Он стоял понурый, сгорбленный, в жалком зипунишке, с крепко связанными за спиной лапками, позеленев от волнения и страха, и дрожал, как в лихорадке.
Кошкин Глаз, блистая красноречием, окончил свою обвинительную речь и потребовал сурово покарать преступника: вздёрнуть на самом высоком суку дуба, взыскав убытки и судебные издержки.
Прокурор даже охрип от усердия и, громко сопя, отирал со лба пот фуляровым платком.
Но король поднял скипетр и сам спросил подсудимого:
— Как тебя зовут, несчастный?
Воришка совсем позеленел, и ноги у него подкосились — стражнику Хватаю пришлось подтолкнуть его к королю.
— Ошмёток, с вашего позволения, — пролепетал он еле слышно.
— Зачем ты брал зерно?
— Бедствовал… голодал я… Дети с голоду помирали…
— Но голод ещё не даёт права воровать. Верно?
— Да, ваше величество, — весь дрожа, ответил Ошмёток.
— Что же ты можешь сказать в своё оправдание? — спросил король.
— Ничего, только то, что голодал… Страшно голодал…
— Но как бы ты ни голодал, тебе всё равно не съесть столько зерна. Тебе и твоим детям хватило бы и десятой части.
— Я зимы боялся… Долгой, жестокой зимы, ваше величество… Прошлой зимой половина моих детей умерло! Ах, как они страдали! Младший сын на моих глазах умирал с голоду. Шесть дней и шесть ночей смотрел я на его мучения — и вот, жив остался… Лучше бы мне умереть вместо него!..
Король отвернулся, чтобы скрыть невольную жалость. В толпе гномов послышалось всхлипывание.
Это плакал Петрушка.
А Ошмёток продолжал:
— За младшим — старший… И старший умирал у меня на глазах… Десять дней и десять ночей мучился… а я смотрел на его муки — и не умер…
Король нахмурился, пытаясь удержать слёзы, навернувшиеся на глаза.
Гномы тяжело вздыхали.
Петрушка громко плакал.
— А потом третий мой сын умер… — продолжал Ошмёток. — Умер с голоду, а я смотрел и не мог ему помочь… У меня на глазах, король, сын умирал с голоду, а я остался жить!
И, весь дрожа, он забормотал невнятно, как безумный, полузакрыв глаза:
— С голоду… С голоду… С голоду…
Но король, подняв скипетр, сказал:
— Я должен судить тебя со всей сторогостью, ибо ты совершил тяжкое преступление. Украденное зерно было семенное, предназначенное для такого же бедняка, как ты, у которого тоже голодные дети. Пусть свершится правосудие!
— Смерть! Смерть преступнику! — вскричал Кошкин Глаз.
— Смерть! — в один голос рявкнули Хватай с Запираем.
Ошмёток стоял как громом поражённый, дрожа и поводя обезумевшими глазами.
Король отвернулся и хотел спуститься в зал, но из толпы вдруг выскочил Петрушка и упал ему в ноги.
— Даруйте мне голос в защиту осуждённого, ваше величество! — молил Петрушка. — Вы сами хотели дать мне его! Не надо мне нот — только голос в защиту осуждённого!.. Помилуйте его! Скажите, что вы его прощаете! Это и будет моей песней! Никакой другой мне не надо!
— Будь по-твоему, — сказал король, которого тронула доброта Петрушки, и, склонившись над ним, коснулся его скипетром в знак согласия. — Ты победил! Пусть исполнится твоё желание!
И, подняв скипетр, он приказал:
— Отпустите беднягу на свободу и накормите его детей. Отныне дети его будут получать еду с моего стола. А семена сегодня же отдайте пахарю и земле, которая ждёт их.
IV
Немало пришлось повозиться Марысе, чтобы навести порядок у Петра в хате.
Заглянула она и на огород. Но он так зарос, что у неё руки опустились.
«Эх, кабы конопли немного посеять! — мечтала она. — Вот славно бы: убрать её, высушить, вычесать и прясть золотистую нитку долгими зимними вечерами».
Бывало, мать её пела чудесные песенки за прялкой.
«И под капусту вскопать две грядочки. Земля чёрная, жирная, кочаны с дыню выросли бы!»
И решила Марыся весной за огород приняться.
«Но, чтобы весной сажать, — размышляла она, — надо уже сейчас прополоть, вскопать его. А разве я справлюсь одна?»
И вдруг всплеснула руками:
«А Войтек, а Куба! Чем не помощники!..»
Но не только этот запущенный, заросший огород огорчал Марысю. Всё чаще тосковала она по своим гусанькам, по пригорку в золотистых цветах, по Рыжику, который лежал, бывало, у её ног на солнышке или с громким лаем носился вокруг стада.
Однажды, прибравшись в доме, вышла Марыся на ближний лужок.
Вдруг видит — в высокой траве мелькнуло что-то похожее на красный островерхий колпачок.
— Хвощ! — крикнула Марыся и бросилась за ним.
Сердце у неё готово было выпрыгнуть из груди.
А колпачок мелькал всё дальше. Вот он пропал в кустах. Марыся кинулась туда.
Ей так хотелось увидеть Хвоща, расспросить… О чём? Она и сама не знала. Только бы догнать… И поблагодарить за всё: и за гусей, и за угол в Петровой хате, и за Кубу с Войтеком, которые ей за родных братьев стали.
И она со всех ног бежала за мелькавшим впереди колпачком — так быстро, как только позволял густой лозняк.
Но вот колпачок исчез и больше не показывался.
Марыся остановилась и огляделась вокруг.
Где она? Впереди, в нескольких шагах, кончался лозняк. Сквозь него, как зарево пожара, просвечивал багряный закат. А дальше виднелся хорошо знакомый лес.
Значит, она, не заметив, забежала на другой конец соседней деревни!
Марыся сделала ещё несколько шагов. Может быть, удастся поглядеть на своих гусей и на Рыжика!
И правда, из-за кустов увидела она выжженный солнцем пригорок, гусей, мирно щиплющих травку, и верного Рыжика, снующего вокруг них; а поодаль, на пшеничном поле, — новую пастушку: девочка то нагибалась, то выпрямлялась, срывая запоздалые маки, васильки и розовый куколь для венка.
Марыся стояла за кустами и с любопытством смотрела.
Но вот солнце село, и пастушка с помощью Рыжика собрала гусей и погнала домой. Рыжик всё лаял на белую гусыню, которая и при Марысе то и дело отставала от стада. Пастушка замахнулась не неё хворостиной, и она, догнав гусака, побежала с ним впереди.