Мария Конопницкая – О гномах и сиротке Марысе (страница 29)
— Слышал.
— Что же они говорят?
— Да много чего… Ой! Вот и сейчас — слушай!
Войтек прислушался. И в самом деле, с лугов, из лесу доносился шорох и шёпот, словно тысячи крохотных существ тихонько переговаривались между собой.
— Ой! — опять вскрикнул Куба.
Старший вытаращил глаза — ему казалось, что так лучше слышно, — и замер.
Теперь уже звуки сливались в слова, всё более явственные, понятные. Они звучали где-то далеко и в то же время совсем близко, как будто их кто нашёптывал на ухо.
Не то жужжание, не то пение, не то перезвон полевых колокольчиков доносились до мальчиков:
— Слышишь? — прошептал Куба.
— Слышу. Я боюсь! — сказал Войтек и крепче прижался к брату.
Голоса приблизились и зазвучали ещё отчётливей:
Вдруг в камнях, в траве, в кустах что-то зашуршало, затопотало, будто множество маленьких торопливых ног. Мальчики даже дыхание затаили, шею вытянули — смотрят, вытаращив глаза: что за чудеса!
На меже, под старой, дуплистой грушей, толпятся в траве маленькие человечки в разноцветных одеждах; вот, взявшись за руки, они принялись танцевать.
— Гномы!.. Гномики! — прошептал Войтек.
Тут взошла луна и залила полянку серебряным сиянием.
— Король! — воскликнул Куба сдавленным голосом. — Ой! Король… — и показал пальцем на старую грушу, из дупла который исходил яркий, белый свет.
Ослеплённый этим внезапным светом, Войтек сначала ничего не мог различить, но, когда глаза немного привыкли, увидел в дупле старенького короля в белой мантии, в короне и с золотым скипетром в руке.
Войтек не успел ахнуть, как в большой куче хвороста и терновника, сложенной Петром, золотыми пчёлками зароились маленькие юркие искорки и зазмеились золотые язычки пламени.
А в воздухе опять зазвучал тихий, звенящий напев:
Песня ещё не смолкла, когда кучу хвороста и терновника охватило яркое пламя, осветив гномиков, которые быстро и легко, словно паря в воздухе, танцевали вокруг костра. От этого мелькающего хоровода кружилась голова.
— Ой, ой!.. — испуганно крикнул Войтек. — Тятя!.. Гномы пляшут!
— Король! Король! — как зачарованный шептал Куба, не сводя глаз с дерева. — Тятя, король!
Втянув голову в худые плечи, он стал похож на сонную птицу, дрожащую от холода и страха.
Но Пётр ничего не видел и не слышал. В пропотевшей рубахе, налегая на соху, он допахивал последнюю борозду, и глаза у него светились тихой радостью.
Допахал, воткнул соху в землю и, окинув взглядом необъятное, залитое лунным сиянием небо, снял шапку. Потом взял лошадь под уздцы и зашагал к опушке, где сидели ребятишки.
Шёл он легко, бодро, будто и не работал только что, а отдохнул хорошенько, и на душе у него было так же тихо и светло, как этой лунной ночью.
Шёл, а в воздухе раздавались нежные, приглушённые звуки, будто пение невидимых скрипок…