Мария Колтовая – Байки из неглубокой могилы (страница 4)

Четвёртое имя – Балабуха Серафима Аркадьевна. Моя учительница биологии, строгая, но безумно влюблённая в свой предмет женщина. Погибла при пожаре у себя на даче восемь лет назад, не успев выбраться из огня.

Пятый – Гектор. Мой четырнадцатилетний пёс, хотя не просто пёс – член семьи. Умер три месяца назад от старости, уснув на своей подстилке навсегда.

Под номером шесть – Сергей Агеев. Сосед, запойный алкоголик, от которого вечно пахло перегаром и безысходностью. Был найден мёртвым у себя в квартире год назад.

Семь – Лена Грицова. Жена моего приятеля, солнечная и невероятно добрая женщина, угасшая от рака за полгода.

Я весь покрылся липким, холодным потом. Руки дрожали. Как такое возможно!? Как?! Я сначала подумал, что это чья-то больная, жестокая шутка, но откуда эти «шутники» могли знать о Гекторе? О Мишке? Обо всех этих уже ушедших моментах моей жизни? Откуда?

Страх немного потеснился, уступая место жгучему, почти болезненному любопытству.

Кого из этого скорбного списка я точно не хотел бы видеть? Однозначно Залатарёва. Мы хоть и проработали вместе четыре года, он мне никогда не нравился, его высокомерие раздражало до зубного скрежета. Я ткнул в его имя.

Через пару минут – новое уведомление, голосовалка уже из шести имён. На этот раз я, не колеблясь, выбрал соседа-алкаша Агеева. Его вечные пьяные дебоши мне изрядно надоели ещё при жизни. Ещё одно уведомление – пять имён. Выбрал учительницу биологии, её допросы с пристрастием у доски об отличительных особенностях кольчатых червей до сих пор снились мне в кошмарах. Осталось четыре имени. Выбрал Лену Грицову. Она мне всегда импонировала, но увидеть её – особенно такую, какой она была в конце… нет, не хотелось.

Ещё одно уведомление – в списке трое. Я выбрал деда. Мы никогда не находили общего языка. Осталось два имени. Гектор или Мишка? Кого из них я не хочу видеть? Или, если подумать иначе, – кого из них я хотел бы увидеть больше всего на свете? Минут десять я сидел, заворожённо глядя на два этих имени на экране. И, наконец, сделал выбор. На часах было ровно три ночи. В дверь позвонили.

От неожиданности я чуть не упал со стула. Вокруг сгустились напряжение, ночь и нарушенная тишина. Звонок повторился – настойчивый, требовательный. У меня свело живот в тугой, болезненный комок. Я подошёл к двери, чувствуя, как подкашиваются ноги, и хрипло, сдавленно спросил:

– Кто там?

–Дима, ты выйдешь гулять? – послышался за дверью звонкий мальчишеский голос.

Хотя прошло уже больше двадцати лет, но память странная штука. Я мгновенно узнал голос моего утонувшего друга детства. Я прильнул к глазку. Лестничная площадка тонула в густой, чернильной темноте.

– Дима, выходи. Посмотри, какой мяч мне купили! Пойдём погоняем.

И я открыл дверь. Наверное, нормальный человек так бы не поступил, но в этой ситуации не было ничего нормального. Мёртвые друзья детства обычно не приходят в гости в три часа ночи. Из-за двери меня обдало холодом, как если бы я в жару открыл холодильник. На лестничной площадке сработал датчик, и яркий жёлтый свет болезненно ударил в глаза.

На пороге стоял Мишка. Таким, каким я видел его в самый последний раз – девятилетним тощим чертёнком в полосатых шортах и футболке с Микки Маусом. В руках он сжимал новенький футбольный мяч. Мишка совсем не выглядел как утопленник, то есть не был раздувшимся, ил и водоросли не покрывали его тело, кожа не свисала клочьями, и даже вода с него не капала. Обычный пацан, только немного бледный.

– Привет, Димон! – сказал мой мёртвый друг детства и расплылся в озорной, щербатой улыбке. – Смотри, какой у меня мяч! Пойдём на пустырь, поиграем.

Я стоял, вжавшись в косяк, пытаясь осознать – сон это или явь? Ущипнул себя за запястье до боли – не сон, а если и сон, то невероятно реалистичный. Я попытался рассмотреть ночного гостя получше, моргнул – и он исчез. Передо мной была лишь пустая, залитая жёлтым светом лестничная площадка.

Я накинул куртку и вышел на улицу. Ночь была тихой и ясной. Холодный воздух уже пощипывал ноябрьским морозцем. Обогнув дом, я в свете полной луны увидел на пустыре одинокую маленькую фигурку. Мишка ждал меня с мячом в руках.

Это была самая странная игра в футбол за всю мою жизнь. Сначала я двигался робко, скованно, чувствуя себя нелепо, но потом азарт взял своё. Мы носились по колючей, подмёрзшей траве, пасовали, смеялись взахлёб, и я забыл обо всём – о времени, о возрасте, о том, что это невозможно.

Наигравшись до изнеможения, мы пошли на детскую площадку, вернее, пошёл я, а Мишка, как и тогда на лестнице, просто растворился в воздухе, и я нашёл его уже сидящим на качелях. Я сел рядом, на другие качели. Обхватив цепи бледными пальцами, Мишка слегка перебирал ногами по утоптанной земле, покачиваясь. Качели мерно поскрипывали.

– Мне жаль, что я умер, – вдруг сказал Мишка, глядя куда-то в пустоту перед собой. – Ты был моим лучшим другом. И ТАМ я очень скучаю по тебе.

Я посмотрел на его круглое, бледное и такое родное лицо, на веснушки, которые я уже почти забыл. В горле встал тяжёлый ком, слёзы защипали глаза. Не зря говорят, что детская дружба самая крепкая.

– Я тоже по тебе скучаю, братан, – выдохнул я. – Нам было хорошо вместе.

Я хотел коснуться его, протянул руку, но пальцы схватили лишь пустоту. Качели слегка раскачивались. Мишка исчез. А я ещё немного посидел во дворе, глядя на звёзды, потом медленно побрёл домой.

Утром все посты об игре «Вышибалы» бесследно исчезли. Страницу сообщества «Ночной посетитель» в «ВКонтакте» я больше не нашёл. Как будто ничего и не было. Кроме памяти. И тихого, горьковатого чувства прощания, которое наконец-то состоялось.

Хранители

Деревня Коровкино. Для меня, городского пацана, каждое лето превращалось здесь в бесконечное приключение. Бабушка научила меня читать лес как книгу – по шраму на берёзе, по узору мха на валуне, по крику птицы. Но главное, что я вынес из тех лет – это благоговейный трепет перед… кошкой. Да, да перед обычными Муськами, Мурзиками, Барсиками, Лапсиками. Увидев на помойке замурзанного котейку, я просто не могу пройти мимо – обязательно зайду в ближайшую «Пятёрочку» и куплю кошачьего корма. А всё потому, что в деревне Коровкино кошка однажды спасла мне жизнь.

Коровкино стоит на опушке древнего леса, по рассказам местных ещё никогда не тронутого ни огнём, ни топором. Грунтовая дорога упирается в деревню тупиком, дальше – только бескрайнее лесное море с коричневато-бурыми островами болот и синими глазами озер. Вокруг самой же деревни, плотным кольцом, как огромное красное колесо, растёт клюква.

Казалось бы, глухомань. Кто добровольно захочет жить в таком запечье? Однако жители очень почитают своё Коровкино, считают его священным местом. Рассказывают, что когда-то здесь было языческое капище древних богов – недобрых, требующих жертвоприношений. Но после крещения Руси капище разрушили, деревянных идолов сожгли, а на проклятой земле поставили деревню. Проклятой? Ха! Место оказалось благодатным. Солнце здесь светило чуть ярче, дожди приходили в срок, урожаи были сказочными, ни хворь, ни вредитель не касались ни людей, ни домашней скотины, ни угодий. Царство благодати посреди болот.

И кошки. Их было много. В каждом дворе – по три, по четыре, а то и больше. Пушистые, гладкошерстные, полосатые, угольно-чёрные, белые как снег, трёхцветные, рыжие. Они разгуливали по деревне с невозмутимым достоинством особ королевских кровей. Ни один пацан, даже отчаянный сорвиголова, не смел дернуть кота за хвост, ни одна хозяйка не кричала: «Брысь!» – только ласковое: «Кис-кис, попей молочка». К кошкам в Коровкино относились не как к питомцам, а как к божествам.

Мне же, рациональному современному школьнику, этот кошачий культ казался забавным анахронизмом. Как-то в конце лета, устав от моих насмешек, бабушка рассказала местную легенду. Дескать, старые языческие боги, те, что жили здесь задолго до нас, на самом деле никуда не ушли. Они здесь, кружат за лесной гранью и ждут хоть малейшей бреши в нашей защите. Ждут, когда смогут вернуться, а если не могут вернуться – так пытаются извести людей, душу вытянуть, утащить с собой в чащу, в болотную трясину. И кто же их останавливает? Кто стережет порог?

Бабушка кивнула на рыжего Мамая, безмятежно дремлющего на завалинке.

– Кошки. Они для них – как огонь для нечисти. Боятся старые боги кошачьего взгляда, кошачьего шипения. Потому мы их и чтим. Пока они с нами – мы под защитой.

Я тогда снисходительно улыбнулся. "Бабушкины сказки".

Несмотря на маячившую на горизонте осень, тот памятный день выдался солнечным, тёплым и безветренным. Бабушка с дедушкой уехали зачем-то на дальний луг. Я же, считавший себя в девять лет почти взрослым мужчиной, остался один. Ни страха, ни тревоги я не испытывал. Дом безопасный, родной, тёплый, пахнущий травами и свежеиспечённым хлебом казался неприступной крепостью, в которую не может проникнуть никакое зло, человеческое либо сверхъестественное.

Я шатался без дела по двору, и ноги сами понесли меня в почерневший от времени дедушкин сарай. В царство кусков железа непонятного предназначения, старого хлама, инструментов, ржавых гвоздей, запахов масла, керосина и чего-то вечного, затхлого. Стоял сарайчик чуть в стороне от дома, под сенью разлапистой ели.