Мария Китар – Тихие отзвуки (страница 2)

Алый цветок

Я был проклят. Задолго до того, как зимней ночью ведьма постучалась в мою дверь. Она лишь смогла разглядеть, указать на проклятье. Я был проклят прозябать в одиночестве: лишённый наставлений отца, поддержки братьев, шуток друзей и лёгких улыбок подруг.

Я всего лишь проклятый нелюбимый сын.

«Таких, как ты, спасёт только алый цветок», – сказала ведьма. Я не пустил её на порог. Она насмерть замёрзла в моём саду. И в том месте выросли прекрасные розы. Каждую весну я приходил к ним, и каждый год они становились всё краше. В память о мёртвой старухе, в упрёк мне чьи-то невидимые заботливые руки продолжали ухаживать за розовыми кустами.

Когда какой-то проезжий старик сорвал один цветок, я даже был рад. Я больше не был один. Я мог с ним поговорить. Я мог шутить, делиться едой и историями, я мог наконец-то жить. Старик плакал и умолял отпустить его к дочерям. Я пытался быть хорошим хозяином. Но старик всё рассказывал о своей мёртвой жене и о том, что его дочери станут сиротами, и какая ужасная судьба их ждёт, если он не вернётся домой. А на столе с тихим звоном появлялись тарелки с едой, замок расстарался перед редким гостем. Он всё плакал и плакал, тарелки звенели и звенели, мой разум, привыкший к тишине, пылал. Когда пришёл черёд десерта, я не выдержал, с рычанием смёл всё со стола.

– Зачем вы так? Она же порежется, – сказал старик, поджав губы. Он смотрел куда-то вниз.

Я не знал, что ответить. За обедом мы были вдвоём. Бедный сумасшедший старик! Я решил отпустить его домой, я же не зверь. Но одиночество так давило, и я не смог проявить благородство, я потребовал, чтобы взамен он прислал одну из дочерей. Старик уехал в слезах.

Она прискакала на закате, когда я уже поверил, что старик меня просто обманул. Но она стояла передо мной. С первого взгляда я был поражён. Сидя в седле, она смотрела на меня сверху вниз. Я спросил её имя, она промолчала. Я решил, что буду называть её Красавицей.

Она молча прошла мимо меня в замок. Я догнал её – она не сбилась с шага. Я смеялся – её точёные черты оставались неподвижны. Я приглашал к столу – она не отвечала. Я закричал – и увидел на её лице гримасу жалости. Я грозил бросить её в темницу, а она сама зашла в камеру.

Я так много времени провёл в одиночестве. Я мечтал услышать хотя бы слово. Одно слово. Но она молчала-молчала-молчала. Я приходил к ней с золотом и самоцветами, я приносил шелка и пряности, по моей воле готовились сочное мясо и нежнейшие пирожные. Я молил: одно лишь слово. Но она молчала и смотрела сквозь меня.

Красавица отказывалась от еды. Я начал бояться, что её красота поблекнет. Что она перестанет быть Красавицей. Что она исчезнет. Наверное, так когда-то исчезла моя мать. Я смутно помнил её. Я был мал, я запомнил её тонкие белые руки, блеск её глаз, ленты роскошных платьев. И голос – звонкий беззаботный щебет. Всё это было до того, как отец узнал её тайну и отослал нас подальше от двора. Нелюбимая женщина, ребёнок, которого лучше бы не было, – нам нашлось место лишь здесь. С глаз долой.

Мать говорила, что он поступил милосердно. А потом постепенно растворилась.

Я всё продолжал звать Красавицу прозвищем, пока оно не стало привычным. Для меня и для неё. Тогда я ещё не знал, как она умна, как смешно она умеет шутить, какими интересными могут быть наши разговоры. Если бы я мог вернуться в тот день, я бы назвал её… нет! – я бы узнал её имя.

Я приходил к ней каждый день. Я говорил с ней. Я сам не заметил, как мои истории изменились: больше не было лёгких шуток и ни к чему не обязывающих разговоров, я рассказывал про отца и про мать, про ведьму и розы, про одиночество. Когда я закричал, что устал быть один, она рассмеялась.

Я только спросил, почему.

– Ты чудовище, – равнодушно сказала она. – А то, что для тебя ничто, однажды захочет стать чем-то.

Я не понял её слова. Но она заговорила!

Я начал задавать вопросы, а она неохотно отвечала. Я спрашивал про неё, про детство и про семью, про сестёр и отца. Мне впервые стала интересна чья-то судьба.

Красавица рассказывала о том, как служила при богатой наследнице, и та кричала и била по рукам за малейшую провинность, как научилась читать и писать благодаря этой службе, как начала работать учительницей, как разорился из-за новых налогов лавочник отец, как умерла мать из-за отсутствия лекарств и как из большой шумной столицы они оставшейся семьёй вернулись в маленький городишко, откуда однажды ушли в поисках лучшей доли. Любимая дочь – и в этой глуши! Может быть, дело совсем не в любви?

Я выпустил её из темницы. Я смотрел на её тонкие руки, совсем не нежные и не белые, но такие изящные. Я злился: как мог кто-то ударить по этим рукам?! Я сказал ей об этом. Она грустно улыбнулась и сказала, что меня ещё можно спасти.

И я вдруг заметил, что кувшин с вином над моим бокалом тоже держат чьи-то руки. Я разглядел рукава простенького платья, взглянул в испуганные глаза. Я моргнул, и наваждение исчезло.

– Я просто была для неё ничем, – добавила Красавица. Красавица сказала, что любит читать. Я думал, что с таким лицом это вовсе необязательно. Я начал приносить ей книги, и она их читала. Я никогда не думал, какое это удовольствие: смотреть, как кто-то читает.

Она отвлекалась и делала заметки. Она рассказывала о прочитанном. Сравнивала романы и крестьянские сказки. Цитировала философские трактаты. Она восхищалась, сопереживала, критиковала и высмеивала. Она язвила – и я смеялся. Она говорила о сословиях, конституции и свободе – а я слушал, затаив дыхание. Она говорила о революции – и я снова смеялся.

Я видел её так чётко, я ловил каждое её слово. Они все были напитаны волшебством. Пока я слушал её, я видел то, чего не может быть. Я видел, как мой замок наполняется людьми. Видел статную пожилую женщину, вышивающую у окна. Видел множество людей, мужчин и женщин, снующих по коридорам: то молодая девушка пройдёт с корзиной белья, то мужчина в вычурном фраке откроет передо мной двери, то другой подаст полотенце, то женщина с уютным лицом поставит передо мной блюдо с фруктами. И дети, бегающие по внутреннему двору, – они помогали взрослым работать, а потом играли.

Красавица показала мне целый заколдованный мир. Я хотел бы на ней жениться, но даже сосланный, даже заклеймённый преступлением моей матери, я не мог. Но я был так влюблён. И я решил, что должен её отпустить. Она тут же вскочила с места, сказала, что поедет проведать отца.

Я умолял её не уходить. Говорил, что лес опасен. И куда опаснее то, что за ним. Там волки! Там грязные свиньи! Вот что я знал. Она смотрела на меня с болью.

– Наверное, всё было зря, – вот и всё, что она сказала. Она уехала, не дожидаясь утра.

Ничего будто бы не изменилось. Я снова остался один. Вместе с Красавицей пропали и руки, сжимающие посуду, и испуганные глаза, и шорох дешёвой ткани, и тихий звук шагов. Ничего этого больше не было. Но я начал понимать. Я не видел, кто разжигает камин, накрывает на стол, подстригает кусты в саду и сметает паутину по углам. Я не видел. Нет, я не замечал. Мой взгляд всегда соскальзывал.

Никакого волшебства не было. И я это всегда знал.

Просто я считал себя человеком, а их – бездушной утварью. А они считали себя людьми, а меня – чудовищем.

Красавица всё же вернулась, когда я уже успел смириться.

К моему замку вышла толпа. И вела их Красавица. И в руках она несла алый цветок. Толпа обступила мой дом. Толпа ревела.

Мой замок стал алым цветком. И я не почувствовал ничего.

Когда я выбежал на улицу, спасаясь от алого цветка, Красавица смотрела только на меня. Я видел слёзы в её глазах. Её слёзы обещали спасение. Тогда я шагнул назад.

Таких, как я, спасёт только алый цветок.

Настоящее волшебство

Аля брела по лесной дороге. Лямки рюкзака натёрли плечи, и Аля пару раз всерьёз надумывала бросить его ко всем чертям и пойти налегке, но было безумно жалко новенький, купленный специально для этой поездки спальник. Дорога вильнула. Аля даже не была уверена, что можно назвать это дорогой. Просто укатанная земля. Просто множество машин когда-то проехали здесь, в две колеи уничтожив траву. Возможно, дорога вела в ближайшую деревню. А может, где-то за спиной остались живописные места для пикника.

Але просто повезло выскочить из леса на эту дорогу. Если есть дорога, она должна куда-то вести. Аля тихонько усмехнулась. Возможно, её спасёт, что кто-то очень любит жарить шашлыки.

Всё это было так глупо. Аля шла уже часа три и всё никак не могла поверить, что это происходит именно с ней. Конечно, она сама сглупила, что оставила всю подготовку на Игоря, но она и подумать не могла, что тот соврёт ей так нагло. Скажет, что они идут в поход выходного дня, а после первой ночёвки поставит перед фактом, что маршрут рассчитан на неделю. Мол, скажи он сразу правду, городская девочка Аля просто бы не поехала. Кем нужно быть, чтобы так поступать?

А то, что у Али ни белья, ни лекарств на неделю нет, так потерпит. Трусы можно в ручье стирать. А таблетки – это вообще мировой заговор. Да и вообще, отпуск же, непонятно, чего это она драму разводит. Аля слушала всё это и холодела: как она вообще могла связаться с таким человеком? Куда смотрела? Почему поняла только сейчас?