Мария Ким – Мой телефон 03 (страница 26)
– Ты весь морфин ей вкатила?
– Полкуба осталось.
– Давай сюда.
Я допивала остывший чай из термоса и пыталась понять, чем опиаты Дани отличаются от моего кеторола или эуфиллина Костика с его давней ЧМТ, без которого он уходил в беспросветные приступы головной боли. Пожалуй, только тем, что со своей дозы он ловил кайф и что это было незаконно. Я пыталась понять, насколько прав он и виновата я и есть ли здесь за что быть виноватым. Чем дальше в ночь, тем сильнее смещались границы между должным, дозволенным и непростительным, а мораль и вовсе потерялась в темноте первой смены.
Даня затягивал на руке жгут. Рука покраснела, ярким контуром обозначились вены. Он мог ею спасти и убить. Каждую смену спасал и наверняка уже убивал. Мог поднять на ноги, воскресить, сломать челюсть, вынести дверь или занести шприцом инфекцию и сгнить так же, как и его клиенты – ополоумевшие жители общажных бараков. Да он же совсем ребенок, вдруг поняла я. Автоматы, миноискатели, игры в солдатиков, воинственное отторжение авторитетов, беспечная гениальность – мальчишество.
Усталость накрыла звенящим колпаком внезапно и со всех сторон. Можно было двигаться, говорить, выполнять осмысленные действия. Но только самое важное, без чего точно нельзя. Солнце встает на востоке. Ритм синусовый. ВИЧ передается через кровь. Изолиния. Не оставляйте детей без присмотра. Аппендицит должен подтвердиться в течение двух часов. У вас мальчик. Это не инфаркт. Они вырастут и будут другими. Жизнь – это то, что хочется защитить.
К концу месяца заведующий вызвал Даню на ковер. Про фельдшера он все знал, и все его устраивало: народа на линии так мало, что разбрасываться из-за такого кадрами не пристало, а Даня был удобным кадром. Куда и с кем его ни поставь, все ему хорошо, лишь бы коробчонка под рукой была. Но под конец месяца Даня обнаглел, а точнее, обнаглела его прогрессирующая зависимость. «40 ампул за месяц – это много», – сказал заведующий и перевел фельдшера во вторые номера, где у Дани не было доступа к картам и диагнозам. Народ продолжал с ним делиться, жалко было. Гуля собрала чемоданы и съехала.
Вышел ежик из тумана
Забота о близких или о мире – это просто анестезия для собственной боли.
Остаток поля заволокло желтым густым туманом. Глинистая жидкая грязь проползала под обувь и одежду, забивалась под ногти, засасывала на каждом рывке, от очередной неудачи тоскливо протягивая вслед тягучие бурые пальцы. Взрывов больше не было, выстрелов тоже, только в стороне еле слышно стонали. Желтоватый туман отчетливо тянул хлористым. Легкие болели, голова болела, хотелось пить. Мы ползли. В памяти существовали только грязь, свежий металлолом и химозный туман. Иногда попадались тела. Расчлененные, истекшие кровью, относительно целые. Окоченевшие и холодные, чуть теплые. Некоторые еще стонали. Челюсть свело судорогой. В завесе тумана проступили очертания очередной железной конструкции. Четыре металлических столба параллельно друг другу, ржавая сетка, переборки. Кровать. Больничная кровать с белыми чистыми простынями. Ни единого пятнышка. На постели лежит Валек. Две руки, две ноги, блестящая лысина.
– Внимание! – тонким веселым голосом объявляет Валек. – Считалочка про ежика. Вышел ежик из тумана…
Я кричу.
Я открыла глаза. Ничего не изменилось. Темнота осталась темнотой, тонкая куртка – курткой, внутренности уазика – промерзшими и тесными. И опять Валек. Согласно юнговским законам, он уже давно сгинул в подсознании вместе с целым пластом неприятных воспоминаний и периодически прорывался оттуда в кошмары. Всегда без повода. А может, сейчас повод и был. На «буханке»-развалюхе мы с утра катались по трассам, полям и дачным массивам и, кажется, только и делали, что подбирали тела, как будто по колхозам прошла война. Я осторожно разогнула спину, пошевелила конечностями. Спина болела, руки замерзли, ног не было. Хотелось пить.
– Варя, у нас есть вода? – для убедительности я постучала по переборке.
– Для инъекций! – ответили спереди резко и звонко.
Дистиллированную воду пить пока не хотелось – на вкус хуже болотной. Я закусила язык и принялась ждать, пока рот наполнится слюной. Вода. Я наклонилась над сумкой с растворами. Луч фонаря скользнул по пластиковым бутылкам.
– Я, конечно, ни на что не намекаю, – я снова постучала по переборке, – но физраствор у нас замерз. Как насчет отопления?
– Бензин экономим, – жестко ответил другой голос, низкий и пробивной. – До ближней заправки.
Как до ближнего магазина.
– Замерзну ведь! – я вложила в голос как можно больше угрозы.
– У нас тут пожар недалеко. Выйди да погрейся! – опять высокий и звонкий.
Я посмотрела в окно. Сквозь махровые хлопья метели пробивалось зарево. В другой стороне огня не было, только снег. И темнота. Очередной порыв ветра тряхнул уазик и забросил в щель горсть колючего снега. Я оттолкнула сумку с растворами поближе к печке – когда-нибудь ее да включат, – а дыру под дверью закрыла сумкой с акушерским набором, замерзнуть там, кажется, было нечему. Спина болела. От такой постели заболит. Я с сожалением посмотрела на носилки. Носилки занимала бесформенная черная масса. Она храпела и воняла перегаром.
– Михалыч, эй! – я деликатно пнула массу под предполагаемое ребро носком ботинка. – Не замерз?
– Бу-бу-бу… – поделился своими соображениями Михалыч. – Ы-ы-ы…
На Михалыче была фуфайка, кажется, довольно теплая. Забрать, что ли. Я снова толкнула переборку.
– Так и будем стоять? Там еще не скоро догорит!
– Мы не МЧС, – наставительно произнесла Варя, – в очаг лезть не имеем права.
– Что-то тебя это в прошлый раз не остановило, – проворчали с водительского места.
– Пожар без пожарных – жалкое зрелище. Пойду покурю.
– Цигарку твою сдует. Вместе с тобой.
Никого больше не слушая, я рывком распахнула дверь. Ветер услужливо подхватил лист металла и шарахнул о корпус машины. Вокруг мгновенно завертелось и взвыло, ботинки набились снегом по самые носки. Я слепо шагнула в сторону, протянула руку и нащупала скользкий полиэстер Вариного комбинезона.
– Дура, – сказала Варя, – чуть дверь не снесла. Ну пошли, поглядим на твой пожар.
Горела баня. Ярко, с треском, по-новогоднему. Из-под крыши капало черным, редкие языки пламени подхватывал ветер, вылизывая их до причудливых форм. Из дымовой трубы вылетали искры, пурга подхватывала их, кружила в едином танце со снежными хлопьями и тушила о сугробы. Вокруг бани суетились местные. Бестолково тащили ведра, лопаты, багры. Кто посообразительнее, неспешно отпинывал горящие головешки подальше от жилого сектора. Женщины просто смотрели и перекрикивались малозначимыми фразами. Пострадавших не было. Опасение вызывал порывистый ветер и непосредственная близость домов. Пожарные задерживались. На прибывшую бригаду хозяева бани посмотрели без энтузиазма и спросили, нет ли в машине противопожарных средств. Варя предложила жаропонижающую смесь. Хозяева отказались и посоветовали ехать с миром по другим неотложным делам. Однако протокол требовал дождаться пожарных. Я снова забралась в «буханку» и свернулась в самом теплом углу. Знакомые спасатели говорили, что в мороз машина превращается в консервную банку и застрявшим предпочтительнее ночевать в сугробе. Пусть так. Зато ветра нет. Вышел ежик из тумана…
В хирургии Валек прописался давно и надолго. Никто не помнил уже, почему его называли Валек, не Валя, не Валентин, почему по имени, а не по фамилии. Вальку было под 60, и почти вся его внешность состояла из одних кругов, а то, что не было круглым, стремилось к идее окружности. Круглые «бухгалтерские» очки, округлая лысина, жировые складки на боках. Не хватало двух пальцев на левой руке и правой ноги. Валек был из столяров, на профессиональном жаргоне травматологи ласково называли их «пенечками» – раза четыре в среднем за свою рабочую жизнь они попадали в больницу с ампутированными инструментом пальцами. В хирургии слесарь поселился по поводу отсутствующей ноги. Валек страдал системным атеросклерозом запущенной стадии, сосуды нижней конечности с кровоснабжением не справлялись. Современная медицина уже давно могла предложить восстанавливающую операцию, однако на Валька квоты не нашлось: Минздрав рассудил, что пенсионер без ноги более экономный вариант, чем дорогостоящая операция. А может, случай пациента оказался безнадежным для сосудистого хирурга, и причины его инвалидности носили анатомический, а не экономический характер. Как бы там ни было, а ногу Вальку отпилили, и культя не хотела заживать вот уже четвертую неделю. Валек проживал в шестиместной палате, знал весь персонал поименно и ко всем обращался на «вы», обожал народный фольклор матерного содержания, единственным цензурным произведением в его исполнении была нехитрая считалка, с помощью которой Валек определял, кто из соседей сегодня вынесет его судно. Он усаживался на постели и без тени улыбки принимался по очереди тыкать дефицитными пальцами в присутствующих:
Провинившийся перед судьбой усмехался или возмущался по настроению, однако утку выносил обязательно.
– Есть свет в этой организации? – Варя с истеричной силищей заколотила по двери. За забором протяжно отозвалась собака и зазвенела цепь.