Мария Ким – Мой телефон 03 (страница 25)
Да и не нужна она здесь.
– Ленивая ты жопа. – Даня достает из кармана безымянную кардиограмму и разглаживает на коленях. – Должна подойти. Дата вот только старая.
– Сотри.
Он возит по бумаге спиртовой салфеткой, затем размахивает лентой, подсушивая на сквозняке, задевает водителя по носу и сажает на полоску масляное пятно.
– Да оставь, высохнет.
– Подожди, есть идея, – Даня достает зажигалку.
– Мне вот эти ваши идеи… Даня!
Кардиограмма горит, в шесть рук тушим пожар. Даня заливает пламя из термоса, водитель сокрушенно разглядывает прожженное сиденье, в центре бумажной ленты – обугленная дыра.
– А все кто виноват? Кому у нас лень на бабку пару электродов кинуть?
Луна повернулась на другой бок и теперь уже висела на западе. Настроение у фельдшера снова испортилось. У трамадола эффект недолгий – всего 10 % от эффективности морфина. Морфин в укладке тоже есть, но списать его сложнее, да и страшно. Какой бы ни был Даня конченый, мозги у него отчасти есть. Трамадол тошнотный, слабенький, но протянешь на нем дольше. Лет 10. Медицинский товар на порядок чище уличного.
– А я ему говорю, – вполголоса бредовым речитативом рассказывает Даня, – что обещания свои всегда выполняю. Обещал довезти живым – и довез. Правда, она умер через минуту в приемнике. Но ведь довез же? Они всякие бывают, за кого и жопу порвать не жалко, а кому и инфаркт не заметить можно. Этот дебил Казанцев. Я ему так и сказал: еще раз вызовешь, не дай боже на меня попадешь – убью. А этому. заколотому. Так и сказал: раз больше всех знаешь, ширяйся сам, в этом дерьме инфицированном иглой ковырять не буду. Он возьми и в бедро. В артерию попал. Тут его и накрыло. Заметили, героинщиков стареньких меньше стало? Перед мундиалем, говорят, по приказу сверху завезли этого добра со стрихнином. Ну, они и передохли. Чтобы на улицах поприличнее было. Да что стараться – все равно ночью тут как при бомбежке. И приемник во второй городской – чисто эвакогоспиталь. День… А что день? Та же ночь, только светло. Ночь совершенна. Она скрывает. убожество.
Я смотрю в укладку, на одну целую ампулу меньше стало.
– На кого списал? Опять старушку со сломанной ногой без обезбола оставил?
– Она уже мертвая, – отмахивается.
– А как?
Совсем скатился, покойников лечит.
– От рака померла. Констатировал. А написал, что живая, в агонии. Плюс-минус час разницы не заметят.
Зрачки у него уже снова в положенных границах. То ли еще чем закинулся, то ли отходняк, то ли недосып кроет.
– Але. 90-й, да. Отек Квинке пишу. А кто там? Ой, фу-фу-фу. Вы же знаете, не люблю личинок. Ладно-ладно.
На адресе встречает мамаша и жизнерадостный слюнявый питбуль. Я занимаю оборонительную позицию в труднодоступном углу, но собакевич с напористым оптимизмом сносит все баррикады и заливает слюнями почти чистую форму.
– Ну погладь, погладь, – смеется Даня.
– Я не люблю собак, – шиплю в ответ, – и кошек. И канареек. И хомячков. И этих. шиншилл.
– А я детей не люблю, – огрызается Даня. – Что теперь? Где ребенок-то?
– А он, знаете. Только что здесь был, правда-правда!
После тщательного обыска обнаружили трехлетку в картонной коробке под столом. При виде эскулапов, разухабистым видом менее всего напоминающих доброго доктора Айболита, девочка еще глубже закапывается в картонные недра.
– Анюта, вылезай!
– Бу-бу-бу!
– Знаете что? – Даня принимает доминантную позу. – Чтобы лечить вашу аллергию, нам ее надо осмотреть. Чтобы осмотреть, ее надо достать. Из коробки. Ясно?
– А как же ее? Анюта, девочка, врачи хорошие, укольчика у них нет-у!
– Ложку несите, горло смотреть, – командует Даня.
Мамаша удаляется на кухню, я рассматриваю детскую кроватку, заваленную неразобранными после стирки вещами, там же игрушки, везде игрушки, у кровати кастрюля, в ней мужской ботинок. На столе ноутбук и пять пустых чашек. Под столом мандариновая кожура и фантики.
– Летели на отек Квинке, приземлились на диатез. – Даня с философским спокойствием наблюдает, как внезапно ожившая коробка удаляется к выходу. – Мамаша, вы там долго?
– Я… Ой, у нас и ложек чистых нет. Тарелка подойдет?
Социальное дно можно пробивать бесконечно. Кто-нибудь да окажется в подвале. Быт супругов-алкоголиков описывается четырьмя словами: бутылки, шмотки, тараканы, вонь. Запах горелого мяса.
– В больницу поедем?
– Она никуда не едет! – удар кулаком по столу.
Можно наложить повязку, послать в аптеку, дать рекомендации. Кому? Можно приложить отекшее пьяное рыло тяжелой фельдшерской рукой и тащить на себе брызжущее слюной и вшами, истощенное алкоголем тело. Можно не делать ничего. Я неотрывно смотрю на предплечья. У обоих шрамы поперек. Резались, но несерьезно как-то. Бе-елочка. Нет, таракан.
– Пошли отсюда.
Даня редко попадал в безнадежное положение, а сейчас как раз в нем и оказался. Обезболивающие сделали свое дело, но грыжа пациента осталась на месте и через полчаса обещала снова о себе напомнить. В больницу мужик ехать наотрез отказался, он же мужик в конце концов. Его супруга, воздушная и чувствительная учительница музыки, убедительно уговаривать не умела, но и бригаду отпустить никак не решалась. Я пошарилась в своих относительно свежих мозгах и набросала на обрывке кардиограммы рецепты каких-то витаминов. Даня знал, что они не помогут. Его взгляд скользил по комнате и с каждым кругом останавливался на запыленном пианино. Учительница музыки дома музыкой не занималась. Даня подошел к пианино и, сам не зная, зачем ему это надо, открыл крышку.
Первый же аккорд выдал крайнюю степень расстроенности инструмента. Второй – что, если приспособиться, одну мелодию на пианино все же можно сыграть. Должно быть, единственную, которую Даня помнил с музыкальной школы. Я толкнула ему под зад табуретку, Даня благодарно кивнул и заиграл.
Пальцы у фельдшера уже давно не гнулись как положено, клавиши болели, ударяясь о них. Даня играл. Откуда-то в комнате появился сквозняк и запарусил в безразмерной фельдшерской куртке. Даня не оборачивался. Должно быть, спиной чувствовал, как парализованный пациент встал и пригласил свою старорежимную полнотелую даму на танец. Как пара, смешно и неловко наступая друг другу на ноги, кружится по комнате, создавая тот самый сквозняк. Как снег за окном тоже кружится и не хочет оседать на пыльную землю. Как машины скорой помощи едут, подсвечивая дорогу синими маячками надежды, как их моторные сердца уже давно готовы отправиться на покой, но работают, потому что экипаж где-то очень ждут. Даня сбился с такта. Раз, другой. Танцующая пара запыхалась, возраст не мог оставить безболезненными детские выходки. Книги на полках молчали. Мне показалось, что они шелестят закрытыми страницами и умоляют их прочитать. Книги были серьезные, документальные, но было в них много сказочного, потому что эти книги писались людьми. Видеокассеты на стеллаже тоже были бы счастливы сеансу кинопоказа с их участием, но проигрыватели под них давно были сломаны и обитали на свалке. Дане было больно, я видела. Все кости просили наркотика. Он переламывался ради Гули, он знал, что сорвется, физически ощущал холодное стекло ампулы между пальцами, но пока терпел – беспощадно и бессмысленно. Мелодия закончилась. Фельдшер закрыл крышку и обернулся. Пара удивленно на него смотрела, учительница, кажется, готовилась сделать какие-то замечания по технике исполнения. Никто и не думал танцевать.
Это было всего неделю назад. Неделю назад он сорвался.
– Я тогда третью ночь работал, – оправдывался он почему-то передо мной. Как будто я должна была понять или осудить. Как будто если прощу я, то и она простит.
Тетка носилась по квартире, беспорядочно скидывая вещи в авоську.
– Кружка, ложка, миска, – как заведенный повторял Даня, – тапочки, халат, телефон, зарядник, документы, полотенце.
Тетка в его инструкции не вникала и все бегала из угла в угол: кухня, спальня, ванная. Еще полчаса назад она валялась здесь же по уши в моче, не реагируя на внешние раздражители. Праведные фельдшерские руки и здесь приложились не бесследно. Откачали. От-тянули. Тетка остановилась, откашлялась и снова забегала.
– Отекает, – заметил Даня.
– С чего ты взял?
– Кашель.
– Один раз всего-то! Хрипов нет.
– Будут. 4 минуты у нас.
– Так поторопи!
– Не, пусть соберется, а то как потом. Время есть, иди в машину и приготовь все.
– Да откуда ты знаешь-то?
– Знаю. Иди.
У Дани чувство времени предельное. Работать начинает не сразу и всегда вовремя.
Через 4 минуты тетку уложили на носилки в машине. Начался массивный отек легких. В систему пошли нитраты, из баллона – кислород. Даня не спеша набирал из укладки морфин.
– В пятерку с мигалками быстро! – проорала я в ухо водителю.
– Это где? – Новенький, однако.
– Там сейчас баба умрет!
Безнадежно завыла сирена. Машина набирала скорость. Даня не чувствовал, как трясется ходовая часть, как предметы катаются из угла в угол, пока карета закладывает виражи. Он работал. Вдохновенно. Какой бы цинизм ни гнездился в его душе, как бы ни противостоял он доброму и вечному, за что-то обидевшись на мироздание, непреходящей и священной ценностью для фельдшера была жизнь. И он довез.
В пятерке все спали. Диспетчер перепутал адреса и сдуру поднял на уши реаниматологов в другой больнице. Врачи приемника всей толпой невнятно суетились вокруг каталки. Медсестра дозванивалась до реанимации, вторая пыталась разбудить санитарку, чтобы убрать лужу мочи под носилками. Тетку теряли, но нас это уже не касалось. Даня курил на улице, нервно потирая руки и шмыгая носом.