Мария Карела – Чудо из девятого цеха (страница 14)

Глава 20

Утро застало их все в том же переплетении рук и ног, сбившихся одеял и в тепле друг друга. В дверь деликатно постучали. Алексей, протирая глаза, откинул защёлку. На пороге стояла улыбчивая проводница с подносом.

— Доброе утро, молодые люди! Завтрак! Как спалось?

— Превосходно, спасибо, — бодро ответил Алексей, принимая тяжёлый поднос. Марья лишь буркнула что-то неразборчивое, закутавшись с головой в одеяло, демонстрируя полное единодушие с кошачьей природой своего избранника в вопросах утреннего подъёма.

Алексей поставил поднос на столик, сел рядом с её одеяльным коконом и начал нежно его раскапывать.

— Марьюшка, вставай. Завтрак принесли.

— Сама я не местная… — прозвучало из глубины.

— Чай остынет.

— Пусть остывает… — но из-под края одеяла показался взлохмаченный чуб, а за ним — один серый, сонно-недовольный глаз. — Ты какой-то очень бодрый.

Он рассмеялся и, не спрашивая, отломил кусочек вафли, поднёс ей к губам.

— Открывай ротик.

Она с недовольным фырканьем приоткрыла рот, потом потянулась, наконец вылезая из укрытия, и устроилась, привалившись к нему боком, позволяя кормить себя с ложечки сладким творогом.

Их уют нарушил второй стук. Алексей, с ложкой в воздухе, вздохнул. На пороге снова была проводница, на этот раз с виновато-сочувствующим видом.

— Ой, извините, что снова беспокою… Видите ли, в соседнем купе… Там мужчина, скажем так, перебрал с утешительным. Соседкам ехать невмоготу, буянит. Не могли бы вы их к себе подселить? Совсем ненадолго, часа три всего осталось. Девчонки тихие, не помешают.

Алексей посмотрел на Марью. Она лениво перевела взгляд с него на проводницу и кивнула.

— Пусть заходят. Места хватит.

— Спасибо вам огромное! — проводница заулыбалась.

В купе снова установилась тишина, но прежней уединённости уже не было. Марья поправила платье, Алексей надел толстовку. Через несколько минут дверь приоткрылась, и зашли две девушки — одна постарше, с несколько испуганным лицом, и вторая помладше, высокая, яркая, с вызывающе короткой стрижкой и внимательным, быстрым взглядом, скользнувшим по Алексею, а потом надолго задержавшимся на Марье.

— Я Ира, это Катя, — представила их старшая.

— Алексей и Марья.

Марья допила чай, потянулась и встала.

— Пойду освежусь, — сказала она, проводя рукой по щеке Алексея.

— Давай, — кивнул он, собирая тарелки и стаканы на поднос. Молчание в купе было тягостным, видимо, поэтому Катя, младшая, и решила его разбавить:

— Извините, а вы надолго в Москву? — спросила она, глядя прямо на него.

— Нет, ненадолго, в гости, — коротко ответил Алексей, не желая вдаваться в детали.

— Понятно. А ваша девушка… очень красивая, — в голосе Кати прозвучала искусственная непринуждённость.

— Да, — ещё короче ответил Алексей.

Но Катя, казалось, не собиралась останавливаться. Игнорируя смущённый взгляд подруги, она пересела поближе.

— Но скучная, да? — в её тоне появились игривые, чуть натужные нотки. — Такая спокойная. Я, например, терпеть не могу тишину. Вечно что-то должно происходить, — она демонстративно поправила край своей обтягивающей кофты, не сводя с Алексея глаз. Её поведение было откровенным, нагловатым и совершенно неуместным. Алексей почувствовал раздражение, смешанное с брезгливостью. Он видел этот взгляд — оценивающий, охотничий.

— С Марьей мне не бывает скучно.

Но Катя, будто не слыша, склонила голову набок.

— Да ладно… Просто когда тебе захочется чего-то попроще, без всяких там сложностей, — она откинулась на спинку, демонстрируя длинную линию шеи, и её нога в узких джинсах будто бы случайно качнулась в его сторону. — Говорят, я умею разряжать обстановку, — она бросила взгляд на дверь и её губы растянулись в лживую улыбку. — Может, обменяемся номерами? На всякий случай, ну мало ли…

Алексей встал. Он сделал это не резко, а плавно, движение было наполнено молчаливой, хищной грацией, которая заставила Катину ухмылку на миг застыть. Он посмотрел на неё сверху вниз, и в его карих глазах вспыхнула холодная оранжевая искра — отголосок другой природы.

— Нет, — ответил он так холодно, что температура в купе упала на несколько градусов, кожа обеих девушек покрылась мурашками. — Не «мало ли».

Он отвернулся к окну, демонстративно разорвав контакт.

— Вот же дура! — едва слышно произнесла Ира, но он услышал. — Что на тебя нашло⁈

Катя не ответила, а Алексея вдруг неприятно кольнула мысль, что на Катю могла «найти» Марья. Но проверять его вот так — совершенно бессовестно.

Он встал и вышел в коридор.

Марья, идущая по коридору, сразу поняла, что что-то не так.

— Лёш?..

— Не хочу никакой лжи и недоговорённостей, — он резко повернулся так, что она оказалась спиной к окну, в кольце его рук. — Ты заставила Катю так себя вести?

Марья вздохнула.

— Нет. Не я.

Алексей приподнял бровь: он снова чувствовал ложь. И если, когда она надевала ошейник, он откуда-то знал, что это отчаянная ложь, которую разоблачи — и она отстранится, сбежит, не станет его, то сейчас ситуация была другой и терпеть ложь он не собирался.

— Марья…

— … я знала, что она собирается это сделать. Прости. Не удержалась, — на щеках полубогини вспыхнул румянец.

Алексей вздохнул, покачал головой, но сердиться тоже не мог. Так, обнимаясь в коридоре, они и доехали до Москвы.

Глава 21

Пользуясь тем, что они приехали налегке, на вокзале они первыми выскочили из вагона, и быстро покинули вокзал, а там и дошли до остановки. Ехать было долго — почти полтора часа. Марья сидела у Алексея на руках, и он, обнимая её, одновременно и наслаждался возможностью прикасаться, вдыхать запах её волос, чувствовать приятную тяжесть её тела, и не мог поверить до конца, что всё это реальность. Он, простой парень, ещё пару месяцев назад мечтавший только о том, чтобы Таня вернулась к нему, обнимал полубогиню, способную одним щелчком пальцев стереть с лица земли этот автобус…

— Ты не простой парень, — шепнула ему Марья. — Не стоит себя недооценивать.

Потом они шли от автобусной остановки по серому, утоптанному в снег и соль асфальту. Спальный район дышал тишиной буднего рабочего дня — редкие прохожие, заледеневшие детские площадки, однообразные панельные коробки под низким свинцовым небом, но ведя Марью за руку, Алексей остро ощущал, что он привёл с собой чудо.

Хрущёвка, в которой он вырос, стояла чуть в глубине квартала, её стены покрылись тёмными подтёками времени. Алексей набрал код подъезда — тот же, что и двадцать лет назад. Скрипнула дверь.

— Здесь ты вырос? — Марья с интересом озиралась.

— Да, — он улыбнулся. — Всё детство на той площадке провёл.

Дверь на площадке пятого этажа открылась почти сразу, будто их действительно ждали. Людмила Сергеевна стояла на пороге, невысокая, в простом домашнем платье, на лице время высекло морщины глубже, чем следовало её годам. Её глаза, такие же карие, как у Алексея, широко раскрылись при виде сына, но теперь он сразу заметил, что кроме радости в них надёжно поселился страх.

Взгляд её скользнул по Марье, задержался на её спокойном, открытом лице, и Людмила Сергеевна не спросила «кто это». Она молча отступила, пропуская их внутрь.

Квартира была маленькой, чистой до стерильности. На стенах — старые фото Алексея в школьной форме, на серванте — пустая хрустальная ваза, подаренная кем-то сто лет назад, в которую Алексей регулярно ставил цветы, которые покупал у бабушек у метро.

— Садитесь, — тихо сказала мать. — Я чай поставлю.

Они сидели за кухонным столом, Марья молча разливала чай по фарфоровым чашкам с позолотой, Людмила Сергеевна смотрела на свои руки, сложенные на коленях.

— Мам, — начал Алексей, но она перебила его, не поднимая глаз.

— Я знала, что наследие отца однажды в тебе проснётся. Теперь ты всё знаешь, верно?

Алексей кивнул.

— Он пришёл на святки, — начала рассказывать мама, глядя куда-то в стену, будто там шёл старый, страшный фильм. — Такой красивый… что аж страшно. Глаза как у волка, жёлтые. И в нём была такая сила, у меня аж ноги подгибались. Я была молода, глупа, польщена вниманием. Казалось, это сама судьба, он такие слова мне говорил, — она сделала глоток чая, её рука дрожала, и чашка звенела о блюдце. — Он пробыл со мной три дня, а потом исчез, будто и не было. Оставил только тебя. Сначала я ревела, конечно, думала, что с ним что-то случилось. А потом ты родился, матерью-одиночкой, да ещё и в конце девяностых, было очень несладко, но когда я на тебя кричала, от усталости и отчаянья, у тебя глаза жёлтыми становились и то хвост, то уши появлялись. Тогда-то я и поняла, кто ж навестил меня. Всю жизнь я пыталась спрятать тебя, Лёшенька. Сделать тебя незаметным. Отдала в самую обычную школу, ругала, когда ты лазил по деревьям или прыгал с высоты. Одобрила Таню… — она горько усмехнулась. — Не потому что она тебе пара. А потому что она была воплощением всего обыденного. Квартира, работа, дети — я думала, это как бетонная плита, придавит в тебе всё… то.

Она наконец подняла на сына глаза, полные бездонной вины и застарелой боли.

— Прости меня. Я лгала тебе всю жизнь. Я крала у тебя правду, потому что боялась. Боялась, что узнаешь — и потянешься к нему. Или что он, почуяв, придёт и заберёт тебя. Я была плохой матерью.