Мария Карела – Чудо из девятого цеха (страница 15)

Алексей встал, подошёл к ней, опустился на колени рядом со стулом и взял её холодные руки в свои.

— Мама, — сказал он твёрдо и очень тихо. — Ты была матерью, которая двадцать лет стояла на пороге, чтобы защитить сына от дракона. Ты не крала правду. Ты покупала мне время. Чтобы я вырос, чтобы стал сильнее. Смотри же теперь, — он обернулся к Марье. — Марья не просто моя девушка, она — воительница, дочь Деда Мороза. С ней я ничего не боюсь.

Людмила Сергеевна перевела взгляд на Марью. Та не улыбалась, не пыталась выглядеть милой. Она просто смотрела на свекровь прямым, ясным взглядом, в котором читалась нечеловеческая сила и, что важнее, понимание той цены, которую заплатила эта женщина.

— Он теперь под моей защитой, Людмила Сергеевна, — сказала Марья, и её голос прозвучал в тесной кухне как колокол — негромкий, но чистый, наполняющий пространство. — И под защитой моего отца. Тот, кого вы боялись, теперь должен бояться нас.

Что-то дрогнуло в замкнутом, скованном страхом лице Людмилы Сергеевны. Морщины вокруг глаз сгладились. В её потухших глазах, в самой их глубине, куда не добирался свет двадцать лет, дрогнула и разгорелась крошечная, но яркая искорка той надежды, которую она вычерпала из себя до дна, пытаясь сохранить сына.

Глава 22

Вечер мягко перетёк из тяжёлых признаний в тихие, уютные сумерки. Оконные стёкла покрылись морозными узорами, за которыми густела зимняя синева. Людмила Сергеевна, будто сбросившая невидимый груз, вдруг засуетилась.

— Подождите-ка, я вам кое-что покажу, — сказала она, и в её голосе впервые зазвучали не тревожные, а тёплые, почти игривые ноты.

Она скрылась в комнате и вернулась с двумя толстыми, потрёпанными альбомами в дерматиновых переплётах. Один — с надписью «Наш малыш», второй — просто «Семейный».

— Садитесь-садитесь ближе, — она пододвинула стул к Марье, и та, с лёгкой улыбкой, пристроилась рядом.

Алексей наблюдал, как две самые важные женщины в его жизни склонились над пожелтевшими фотографиями. Его мать листала страницы с непривычной нежностью.

— Вот он, семи месяцев, — тронула пальцем выцветший снимок Людмила Сергеевна. — Ты только посмотри на эти глазки.

Марья внимательно рассматривала фото. Крошечный Алексей с большими, тёмными глазами действительно смотрел в объектив с сосредоточенной серьёзностью взрослого.

Листая дальше, они нашли фото трёхлетнего Алексея, забившегося на самую верхотуру домашнего книжного шкафа и гордо взирающего оттуда на потрясённых взрослых.

— Первый раз тогда сердце в пятки ушло, — вздохнула мать, но теперь в её вздохе было больше удивления, чем страха. — Слезть сам не мог, ревел. А как забрался — загадка.

— Забрался потому, что должно было быть высоко, — улыбнулась Марья.

— Мам, мы чего-то без гостинцев заявились, — сказал он, вставая. — Я сбегаю в магазин, к ужину чего-нибудь вкусного куплю.

— Да, да, сходи, сынок, — кивнула Людмила Сергеевна, не отрываясь от альбома, где пятилетний Алексей с мёртвой хваткой держал огромного дворового кота. — Возьми деньги на тумбочке.

— Да ты что, мам, у меня есть, — отозвался он, уже натягивая куртку.

На улице его встретил колкий, свежий ветер. Фонари уже зажглись, отбрасывая на снег жёлтые круги. Чувства будто обострились, он слышал каждый шорох, видел всё невероятно чётко. Он даже нервно коснулся головы — не отросли ли уши. Но нет, видимо, просто он принимал себя, вот и проявлялись особенности, которые раньше он прятал даже от самого себя. Как только Таня столько лет это скрывала?..

Сетевой магазин был в соседнем доме, Алексей набрал, не скупясь, продуктов подороже — так хотелось побаловать маму. Когда он вышел с пакетом, двор казался ещё темнее. И тут он почуял что-то странное. Он остановился, не поворачивая головы, периферийным зрением уловил движение в подворотне. Два силуэта, молодые, подвыпившие, замершие в ожидании. Обычная дворовая гопота, заметившая одинокого парня с пакетом из магазина.

Старый Алексей сжался бы внутри, пошёл бы в другую сторону. Новый Алексей чувствовал вместо страха собственные возможности — пакет в левой руке, правая свободна, ноги готовы к толчку. По мышцам пробежала лёгкая, упругая дрожь — от предвкушения действия. Он хотел подраться, выпустить силу, посмотреть, на что способен, но гопники явно ощутили, что что-то не так, отступили, испугались.

Алексей поднимался по лестнице, и на губах у него играла странная улыбка. Кажется, впервые в жизни он не был жертвой обстоятельств.

После ужина втроём же убрались на кухне, получая удовольствие: Людмила Сергеевна наслаждалась присутствием сына, Алексей был счастлив, в окружении любимых женщин, Марье был интересен такой простой, человеческий быт. Только они всё убрали, как вдруг погас свет, оставив комнату в синеватом сумраке зимнего вечера. Вроде и ничего особенного: короткое замыкание, вышибло пробки, привычное дело, но Алексей замер с полотенцем в руке. Он чуял, что это вовсе не случайность.

На стёклах окон, покрытых обычными морозными узорами, линии начали стекать вниз и переплетаться сами собой, складываясь в сложные, витиеватые и жутковатые рисунки.

В углу гостиной, где стоял старый платяной шкаф и вазон с цветком, воздух сгустился, стал плотнее, темнее, и из этой тьмы, будто вышагнув из тени, материализовалась фигура.

Незнакомец был высок, строен, одет в безупречный костюм тёмно-серого, почти чёрного бархата старинного покроя, с высоким воротником и серебряными пуговицами в виде льдинок. Лицо было почти человеческим. И почти копией Алексея — те же скулы, тот же разрез рта. Но кожа была бледной, а глаза узкими, жёлтыми вертикальными щелями, как у большой кошки, и в них светился холодный, любопытствующий отсвет. На губах играла не улыбка, а усмешка — вечная, застывшая, как будто весь мир был для него слегка забавной, но уже надоевшей игрушкой.

Йольский Кот даже не посмотрел на Людмилу Сергеевну, вжавшуюся в спинку кресла с лицом, посеревшим от давнего, знакомого ужаса. Его взгляд упёрся в Алексея.

— Сын, — прозвучал его голос. — Ты, наконец, перестал прятаться. Показал коготки. Но мне ни к чему конкуренты.

Алексей почувствовал, как по его жилам, вслед за страхом, побежала волна ярости. Это его отец, та сволочь, что сломала жизнь матери! Никакой благодарности за подаренную жизнь он не чувствовал.

— Мне тоже, — прорычал Алексей голосом, какого у него никогда раньше не было.

Кот медленно повернул голову к Марье, которая тем временем встала между ним и Людмилой Сергеевной. У неё в руке уже материализовался тонкий длинный клинок.

— Какая миленькая, — оценивающе произнёс Кот, и его усмешка стала шире. — Заберу для коллекции, когда закончу с сыном.

— Ты ничего и никого не заберёшь, — парировала Марья. — Ты здесь не хозяин.

— Хозяин? — Кот фыркнул, и из его ноздрей вырвалось струйка инея. — Я — закон. Тот, что был до ваших богов-выдумщиков. До старого сентиментального дурака, который развратил древние обычаи, раздавая подачки плаксам и слабакам.

Он сделал шаг вперёд.

— Мор думает, что, пригревая у своего дряхлого очага мою кровь, он что-то докажет. Он лишь продлевает агонию. Природу не исправить. Зверя — не приручить. А это что… — он с явным удивлением скользнул пальцами по воздуху от руки Марьи к шее Алексея. — Нет, я ошибся, конкуренцией здесь и не пахнет, — он скривился. — Это ж надо, прогнуться под бабу настолько! Что ж, значит, просто уничтожу брак породы.

Кот был быстр. Его удар последовал мгновенно, Алексей даже не успел ничего понять, как его приподняло в воздухе, и он влетел в стену с неимоверной силой и скоростью. Раньше, пожалуй, его бы подобное убило, теперь же, превозмогая боль, он встал, желая защитить маму и Марью.

Финал

Страх, что они не справятся и погибнут все трое, захлестнул его, но сдаться он никак не мог, рванул вперёд, прикрывая Марью, которая стояла, как стена, в свою очередь, закрывая Людмилу Сергеевну.

Кот швырнул в дочку Мора какой-то сгусток энергии, Алексей бросился под него, пытаясь спасти невесту, но та только рявкнула:

— Вниз!

Долю секунды Алексей колебался, но вера в Марью взяла вверх, и он в середине своего кошачьего прыжка рухнул вниз.

Марья не подняла рук для создания щита, не сделала ни одного защитного жеста. Наоборот — она будто раскрылась. Её грудь встретила летящий сгусток холода. Лёд разорвал ткань платья, коснулся кожи — и начал расплываться.

Не растаял. Впитался.

Её лицо исказила гримаса нечеловеческой боли, по коже пробежали молнии инея, глаза на миг стали белыми. Используя свою природу дочери зимы, она приняла в себя адский холод, пропустила его сквозь свою божественную сущность, преобразуя, перемалывая — и высвобождая в виде чистой, неконтролируемой энергии в окружающее пространство.

Просвистев прямо над макушкой не успевшего подняться Алексея, волна снесла Кота, он врезался в сервант с посудой и беспомощно рухнул на пол, пытаясь прикрыться от ливня осколков.

Алексей дальше тоже не ждал, прыгнул и ударил со всей своей новообретённой силой. Увы, соперником отцу он не был, улетел туда, откуда прыгнул, но на костяшках его руки осталась кровь — и точно не его.

— Довольно, — выдохнула Марья. — Ты переступил черту. Отвечай перед равным. Отец! — позвала она.