Мария Иванова – Тетрадь в клетку (страница 2)

Так вот. Настроение было хорошее. Даже подозрительно хорошее – как будто вселенная решила дать мне передышку перед тем, как хорошенько врезать. Но тогда я об этом еще не знала.

В школе хорошо защитила проект по биологии. На днях сходили с Димкой в кино на какой-то ужастик. Он был в диком восторге – чуть ли не аплодировал после каждой сцены с расчлененкой. Я не особо. Ужастики как жанр для меня – ну такое. Но картинка была приличная: постановка, композиции, ракурсы – видно, что оператор старался, даже если сценарист явно нет. В целом мы отлично провели время. С Димкой вообще сложно провести время плохо. Он из тех людей, рядом с которыми даже плохой фильм становится хорошим вечером.

А еще – и вот это было по-настоящему важно – я закончила четвертую картину из серии «Вечный выбор». Серию я готовила для выставки в одной из частных галерей нашего города. Звучит солидно, да? «Частная галерея». На деле – небольшое помещение между кофейней и ломбардом, но зато с хорошим светом и хозяйкой, которая разбирается в искусстве, а не просто вешает на стены то, что подходит к цвету дивана.

Четвертой картиной я была довольна. По-настоящему довольна, что случается со мной примерно раз в никогда. Обычно могу неделями вносить корректировки, мучить холст, ненавидеть каждый мазок, стирать, переписывать, снова ненавидеть. А тут – закончила, отошла на три шага, посмотрела и поняла: да. Вот оно. Именно то, что я хотела сказать.

Оставалась пятая, последняя. Финал серии. И вот с ней были проблемы.

Я примерно понимала, чего хочу. Где-то на краю сознания мелькали нужные образы, цвета, формы, но как только пыталась их ухватить, они ускользали. Как сон, который помнишь первые пять секунд после пробуждения, а потом – все, пустота. Не хватало чего-то. Вдохновения? Нужных эмоций? Может, какого-то опыта, которого у меня просто еще не было?

Не знаю. Мне нужен был толчок. Что-то, что запустит процесс. В центральной галерее как раз шла выставка современных художников, и я решила: вот оно. Пойду, посмотрю чужие работы, может, что-нибудь щелкнет.

Димка не мог – тренировка. А папа вдруг заявил, что пойдет со мной. Вернее, не «пойдет со мной», а «не хочет отпускать меня одну вечером в центр». Папа, мне почти восемнадцать. Я уже три года езжу через весь город в школу на автобусе. Но спорить с папой, когда он включает режим «я-отвечаю-за-твою-безопасность», – бесполезно. Это как спорить с законом термодинамики. Можно не соглашаться, но он все равно работает.

Да и, если честно, я была не против. Мне нравится проводить с ним время. Папа – один из немногих людей, с которыми можно молчать и не чувствовать неловкость. А можно говорить часами – о чем угодно, от квантовой химии до того, почему современное искусство иногда выглядит так, будто холст просто уронили в краску. Он по-настоящему слушает, а не просто ждет паузу, чтобы вставить свое. И мы даже спорим – нормально, по-взрослому, без обид и хлопанья дверьми.

В городе были пятничные пробки. Обычное дело – весь центр стоит, все гудят, злятся, никто никуда не едет. Папа, как человек науки, предложил «оптимизировать маршрут». В переводе с папиного на человеческий – объехать дворами.

Мы ползли на нашей старенькой машине через дворы. Очень медленно. Папа водит так, будто везет хрустальную вазу. Или ядерный реактор. Каждый поворот – с поворотником, каждый пешеход – повод остановиться за полкилометра. Я его за это одновременно люблю и тихо схожу с ума.

Мы болтали. Про экзамены, про мои планы на поступление, про страхи. Я говорила, что боюсь не пройти по портфолио. Он говорил, что я талантливая и все получится. Я говорила, что он обязан так говорить, потому что он мой папа. Он говорил: «Катюш, я химик, я оперирую фактами, а не эмоциями». Я закатывала глаза. Он улыбался.

Обычный вечер. Нормальный, теплый.

И вот в этот самый момент – когда мне было спокойно и хорошо, когда мир на секунду показался не таким уж отвратительным местом – словно с неба, словно материализовавшись из воздуха, перед нами возникает черная Toyota Land Cruiser.

Огромная, блестящая и наглая.

Папа не успел затормозить. Наша бедная старенькая машина ткнулась носом в ее заднее правое крыло. Несильно, но этого оказалось более чем достаточно.

От толчка я дернулась вперед, ремень впился в плечо.

Тишина.

Папа сидел, вцепившись в руль. Костяшки белые. Лицо – как у человека, который только что случайно разбил чужую химическую колбу за миллион рублей.

– Ты в порядке? – спросил он, не поворачиваясь.

– Да, пап. Все нормально.

Он кивнул и медленно выдохнул. И в этот момент дверь Land Cruiser открылась.

Он вышел из машины так, будто вышел из рекламы. Нет, серьезно. Высокий, широкоплечий. Весь в черном – черные штаны, черный свитер, черная расстегнутая куртка, как будто ему даже мороз не указ. Русые волосы, свежая стрижка – аккуратный полубокс, короткая щетина, ровная, будто он утром ее линейкой подравнивал. Все в нем было четкое, уверенное. От походки до взгляда.

Из тех мужчин, которые входят в комнату – и комната это чувствует.

Хотя нет, не уверенное. Не то слово. Он был какой-то хмурый. Не злой – именно хмурый. Как человек, которого вытащили из своих мыслей, и он этим недоволен. Между бровями глубокая складка. Она у него давно, это видно. И вот лицо вроде молодое – ну, лет двадцать семь, может, чуть больше – а глаза какие-то не такие. Как будто тяжелые или уставшие. Не от сегодняшнего дня, а вообще.

Он подошел к месту удара, присел на корточки, провел пальцем по царапине на крыле. Спокойно, без суеты. Потом выпрямился и посмотрел на нашу машину. На нашу бедную, побитую жизнью, ржавую по краям машину. И в его взгляде не было злости. Вообще ничего не было. Вот это и бесило.

Ни раздражения, ни интереса. Ноль. Как будто мы – царапина, машина, папа – все это настолько мелко для него, что даже на эмоцию не тянет. Не высокомерие даже. Просто пустота.

Папа уже выходил, торопливо застегивая куртку. Я видела через лобовое стекло, как он идет к этому человеку – чуть ссутулившись, чуть быстрее, чем нужно. Так ходят люди, которые заранее чувствуют себя виноватыми.

Я приоткрыла окно. Не могла не слышать.

– Добрый вечер, – начал папа, и голос у него был тот самый, «вежливый до дрожи». – Простите, я не заметил, вы очень резко…

– Добрый, – перебил водитель. Не грубо, просто у него так устроена речь – он говорит, а ты замолкаешь. Он не кричит, но его голос занимает все пространство. Низкий, ровный, как гул. – Давайте разберемся. Вы ехали за мной, верно?

– Ну, технически да, но вы перестроились буквально…

– Так. Вы ехали за мной и не соблюли дистанцию.

Это был не вопрос, а утверждение. Он произнес это так, как произносят аксиомы. Земля круглая. Вода мокрая. Вы не соблюли дистанцию. При этом он даже не смотрел на папу толком. Так, мимо, поверх. Как на задачу, которую надо решить и забыть.

Папа моргнул. Я видела, как он теряется. Как его мозг – блестящий, аналитический мозг ученого начинает буксовать под напором чужой уверенности. Папа привык к формулам, к логике, к доказательствам. А этот человек не доказывал. Он просто утверждал. И от этого папа терялся еще больше.

– Да, возможно, я действительно не успел… – начал он.

– Ну вот видите.

– Но вы тоже довольно резко…

– Послушайте, – водитель чуть наклонил голову. Не как человек, который объясняет, а как человек, которому лень это делать, но он делает, потому что так быстрее закончить.

– Я перестроился. Вы не среагировали. Удар в заднюю часть моего автомобиля – это всегда ответственность того, кто сзади. Это база. Вы же понимаете?

Он говорил ровно. Вообще без нажима. И вот в этом-то все и дело – ему не нужно было давить. Он просто был уверен. Не в своей правоте даже, а в том, что его версия – единственная, которая тут считается. И эта уверенность шла не от ума. Она шла откуда-то из нутра. Из какого-то места, где человек давно перестал сомневаться. Вообще во всем.

И папа – мой умный, образованный, начитанный папа – начал кивать. Кивать! Как студент на экзамене, который не учил билет, но хочет казаться причастным.

– Да-да, конечно, я понимаю…

Нет. Нет, нет, нет.

Я сидела в машине и чувствовала, как внутри закипает что-то горячее, темное, ядовитое. Я точно знала, что этот тип вылетел перед нами из ниоткуда. Перестроился без поворотника, резко, в узком дворовом проезде, где и двум машинам-то не разъехаться. Папа ехал медленно, аккуратно, по правилам, как он всегда ездит. Виноват был этот хрен на своем танке. Однозначно. Стопроцентно.

Но он стоял там, весь такой спокойный, хмурый, неподвижный – и мой папа рядом с ним выглядел как…

Меня затошнило от этого сравнения. Но оно было правдой.

Папа выглядел маленьким.

А этот – даже не большим. Он выглядел тяжелым, как камень. Ну, знаешь, такой валун, который просто лежит, и ему плевать – дождь, ветер, люди. Все мимо. Он просто есть.

Я не помню, как выскочила из машины. То есть помню, конечно, – открыла дверь, вышла, хлопнула, пошла. Но внутри это ощущалось как взрыв. Как будто кто-то другой управлял моим телом, а я просто наблюдала изнутри.

– Извините, – сказала я, подходя к ним. Голос ровный, четкий, чуть звенящий от сдерживаемой злости. – Я не могу это слушать.