Отпустила наглеца и медленно просканировала беспорядок на предмет масштаба трагедии. Грустно вздохнув, присела на колени и начала складывать вещи обратно в пластиковые контейнеры.
Через полчаса я добралась до последней коробки. На крышке маркером было выведено: «Сокровища юности». Я открываю её раз в год, не чаще, — поныть над билетиками в кино, старыми тетрадками с гаданиями, открытками от одноклассниц. Целая эпоха в картонной коробке.
И вдруг — конверт. Там, где обычно пишут адрес, начертано: «себе, повзрослевшей и поумневшей».
Я смотрела на него, и руки не слушались. Хотелось зашвырнуть его подальше, в самую глубину коробки, закопать под старыми дневниками. И одновременно — разорвать, вытряхнуть содержимое, впиться глазами.
Воспоминания уже лезли — настырно, как те коммивояжёры, которым плевать на табличку «не беспокоить». Только они не ножи предлагали. Они предлагали его.
«Не надо», — сказала я себе. — «У тебя есть всё. Муж, работа, кот. Этот конверт — ящик Пандоры. Не открывай».
Пальцы открывали. Медленно, будто не слушаясь мозг. Бумага внутри была тёплой — или это мои ладони нагрели её за секунду? Десять лет. Десять лет она пролежала в темноте.
«Как Джульетта, нашедшая старые письма к Ромео», — мелькнуло в голове. Глупая мысль. Я вцепилась в строчки.
«Привет, детка!
Интересно, ты еще называешь себя так? И сколько тебе сейчас лет? И почему вдруг ты решила открыть этот конверт: повзрослела и поумнела, отпустила эту боль и теперь хочешь потешиться над своей глупенькой версией черт-знает-сколько-летней давности?
Ну что, ты уже состоялась? Муж — миллионер и красавчик? Любите до гроба? Ты — лучшая учительница литературы в мире? Живёшь в доме на островах? И главное — ты нашла ответы?»
Телефон пиликнул. Саша: «Долетел, устроился. Целую». Как будто услышал, что я сейчас разговариваю с собой десятилетней давности, и решил напомнить: я здесь, я есть, я твой муж.
— Не миллионер, — шепнула я конверту. — И не Брэд Питт. Но мы правда любим друг друга. И трешка в ЖК — не вилла, но очень уютная. Ты, детка, ещё не знаешь, что тихое счастье — это тоже счастье. Но поймёшь.
«А если все это не случилось, то какой тогда смысл в страданиях, которые я сейчас испытываю? Ведь для чего-то же должны быть те слезы, которые льются из моих глаз ночами?
Конечно, ты всё помнишь, я уверена. Такое невозможно забыть через десять, двадцать, даже через сто лет. Но я все равно хочу выложить это на бумагу, как будто рассказываю чужому человеку. Прожить снова всю нашу историю, эти эмоции: сначала возносящие к самым небесам, а потом роняющие в омут.
Что ж, в начале предложение походить на каникулах перед одиннадцатым классом в театральную студию не предвещало ничего интересного. Но как всё изменилось, когда вместо заболевшей Людмилы Павловны заниматься с нами пригласили его. Моего А. Хотя, какого теперь моего
Он закончил нашу школу 4 года назад и когда учился, тоже ходил в кружок – был любимчиком Людмилы Павловны. Он и сейчас увлекается театром, хотя и учится совсем на другой специальности. В прошлом году он иногда приходил на наши репетиции и помогал учителю.
Вряд ли его можно назвать красивым: невысокий рост, совсем простое лицо, русые волосы. Но его харизма и энергетика, как он говорит и двигается – всё это делает его «звездой». Девчонки сохнут, пацаны следуют за ним во всём. И при этом он как-то умудряется сохранять отстраненность и мало с кем действительно сближается.
Я до этого серьезно не влюблялась: были парни, которые нравились, были свидания и поцелуи. Но не больше. Ты уже наверно и не помнишь всех этих мимолетных кавалеров.
Ну и, к тому же, ты же знаешь, я давно решила, что перейду на более серьезный этап только с тем, кто потом станет моим мужем. Интересно, у тебя так получилось?»
Я провела пальцами по строчкам — бисерный почерк, чёрная гелевая ручка. Бумага чуть шершавая, ещё хранящая тепло тех лет.
«Да, детка, — мысленно ответила я. — Твой завет я исполнила».
И вдруг поняла, что дыхание сбилось. Пальцы, которые только что гладили письмо, задрожали — мелко, противно, как после кофе на голодный желудок. Я знала, что дальше. Знала каждую строчку.
Может, убрать? Закрыть коробку, задвинуть обратно на антресоль, забыть?
Зачем мне это торнадо? У меня есть тихое, тёплое, счастливое настоящее.
Тогда, держа в руках письмо из прошлого, я не знала, что эти психологические катаклизмы – наркотик, на который подсаживаешься, даже не замечая этого, а потом тянешься за дозой эмоций снова и снова, не осознавая своих действий и идя на огромный риск. А если бы знала, я смяла бы эти листы, разорвала на сотни кусочков, сожгла – все что угодно, лишь бы не получить первую дозу. Но тогда я понятия не имела, к чему это может привести, поэтому продолжила чтение:
«С А. все начиналось тоже вполне безобидно: как и всем девочкам из театрального кружка, мне хотелось его внимания. Тут было скорее не реальное влечение, а просто азарт – получится или нет это внимание заработать! И чем больше он меня игнорировал, тем больше разыгрывался спортивный интерес.
А во время летних репетиций мне повезло: он выбрал меня на роль Розы – мы начали готовить «Маленького принца» к осеннему фестивалю, а первого сентября был запланирован показ демоверсии из нескольких сцен.
На репетициях он показывал мне, как нужно двигаться. Прикасался. Становясь сзади меня, бережно поправлял мои руки и плечи, и я чувствовала его дыхание кожей.
А еще классно было оставаться вдвоем после кружка или наоборот приходить пораньше и вместе ждать остальных. Мы болтали про музыку и кино, смеялись, подкалывали друг друга. Потом он иногда стал провожать меня домой, брал за руку по дороге, мог обнять.
Когда он впервые поцеловал меня, это была полнейшая эйфория. Не чувствуя ничего под ногами, не веря себе и сомневаясь, что все это произошло на самом деле, я стояла в подъезде, прислонившись спиной к двери, с другой стороны которой мы только что попрощались. Глупенькая, наивная, счастливая дурочка. Уверена, ты до сих пор помнишь тот поцелуй.»
Я помнила. Не могла не помнить.
— Алиса, включи Zero People — «Танцующий апрель».
Голос Красовицкого поплыл из колонок, и я закрыла глаза. Текст я знала наизусть, он въелся в подкорку ещё тогда, десять лет назад, когда я слушала его по кругу, лёжа на кровати и глядя в потолок.
Вспомни свой первый поцелуй
Будто бы миллионы пуль
Изрешетили как могли
И ноги не чувствовали земли
Как била неуёмно дрожь
И все запреты уничтожены
И притяжение, и страх
Привкус восторга на губах
И тишина, и мир, сжавшийся вокруг
И эта война в груди — всего лишь сердца стук
Никто, никто так тонко и красиво не сможет описать первый настоящий поцелуй. Тот, после которого понимаешь, что все предыдущие были так, фикцией. Пустышкой.
««А дальше были второй, третий, сотый. В парках, на крышах, в его машине, на репетициях — пока никто не видит. Перед свиданиями я всегда рассасывала карамельку, а он говорил, что у меня сладкие губы.
А потом прикосновения стали настойчивее. Ещё настойчивее. И ещё.
Я знала, что скоро придётся сдать крепость. И ждала этого. Наверно, даже больше, чем он. Нужен был только «особый случай» — ну нельзя же просто так!
Наша мини-премьера на линейке казалась вполне подходящим поводом. Сильно значимый был и не нужен, ведь мы были вместе почти три месяца. Мне так казалось. Что не нужен. Что вместе. Что два месяца. С каждым днем я вертелась в этом чувственном водовороте все быстрей и быстрей и видела вокруг себя всё меньше и меньше.
А потом он вдруг пропал. До первого сентября оставалась неделя, он перестал приходить на репетиции, а на мои звонки и сообщения отвечал отмазками или не отвечал вообще. Говорили, что ему срочно пришлось уехать, что у него появились какие-то дела и всякую другую ерунду. Наша Людмила Павловна к тому времени уже вышла с больничного, и проводила репетиции сама.
Я так надеялась, что первого сентября он все-таки придет. Представляла, как принесет цветы, будет смотреть на меня и улыбаться, поддержит перед выступлением и похвалит после. Но он не пришел.
Знаю, ты помнишь все эти дни в безызвестности: невозможно ни учиться, ни тусоваться с друзьями, ни вообще думать о чем-то, кроме него. Пытаться искать причины, почему он так поступил. Узнавать у общих знакомых, не слышали ли они новостей про него.
И вот сейчас, только сейчас – через два с половиной месяца! – все прояснилось. Оказывается, он удачно попал в программу международного обмена и уехал учиться на год в Китай.
Почему, почему он ничего не сказал? Почему резко перестал со мной общаться, а те несколько сообщений, что все-таки пришло от него, написаны как будто сквозь зубы? Словно он узнал обо мне что-то ужасное и решил разорвать все связи. Но что такого он мог узнать? Или, вернее, что ему могли наплести? Ведь я ничего, совсем ничего не сделала плохого.
А может, он тогда просто хотел поразвлечься, был неискренен и лжив? Нет, не могли эти губы, эти руки и глаза врать. Я знаю, я верю в это.
Столько вопросов, а ответов нет. Появятся ли они когда-нибудь? А, повзрослевшая и поумневшая я, ты нашла ответы?»
— Нет, детка, и у меня их нет. – с грустью подумала я.
«Я плачу каждую ночь, а дни проживаю как на автомате. Уже почти не пишу ему, стараюсь забыть. Вот и письмо это родилось, чтобы я могла выговориться, чтобы всё снова прочувствовала и поняла, что пора выбираться из этого омута. Пора жить снова, готовиться к ЕГЭ, встречаться с друзьями и читать книги. Пора снова стать собой: веселой, легкой и позитивной.
