Мария Герус – Слепая бабочка (страница 38)

Арлетта пришла в ужас. Сама она привыкла голодать дня по два, по три, да при этом ещё и работать. Но под телегой жалобно скулил голодный Фиделио. А Фердинанд… Он же старенький. Сил-то у него кот наплакал.

– Надо выбираться отсюда! – решительно сказала она.

– У-и. Хорошо бы, – хмыкнул Бенедикт, – только ради нас ворота не откроют и мост не опустят.

– А если попросить…

– О, Арлетт… Кто мы есть?

– Шпильман, – отрапортовала Арлетта. Задавать вопросы ей расхотелось. У шпильманов друзей нет. И просить им некого. Сам себе не поможешь, никто тебе не поможет.

– Мост сожгли, – напомнил Макс, – всё, что на той стороне рва, сгорело. Одни опоры остались.

– Пойду погляжу, что там и как, – сказал ночной брат.

Ну надо же. Всё время молча лежал под телегой или сидел на чахлой дворовой травке, прислонившись к колесу, подставлял солнышку свежие синяки, подсвистывал в такт налетавшему ветру. Разговаривать не хотел. На попытки Великолепного Макса починить поломанную арфу и заодно поболтать по-фряжски с понимающим человеком не обращал никакого внимания. С ней, с Арлеттой, вообще ни одного слова. Как чужой. А тут вдруг зашевелился. Встал и ушёл, скрипя костылями.

Не было его долго. В стену шарахнула пара-другая ядер, снесло караульную башенку над воротами. Судя по звукам, всё вокруг засыпало битым камнем. В ответ из крепости тоже пальнули, но этим дело и кончилось. Зато во дворе второй день стучали молотки. Слышался визг пилы и сухой треск, будто разбирали какие-то дворовые постройки.

Где был ночной брат, что делал – неизвестно. Явился уже под вечер, с полной пазухой сухарей и горшком солдатской каши, жидковатой, малость пригоревшей, но с маслом.

– О-у, где взял? – изумился Великолепный Макс. В животе у него явственно заурчало.

– Там уже нету, – хмыкнул ночной брат.

– Фу, – сказала Арлетта.

– Горелую не любишь?

– От тебя прачками пахнет.

– Ну да?

– Щёлоком несёт, – ехидно поведала Арлетта.

– И прачки на что-нибудь годятся, – философски заметил Бенедикт, – а вам чего здесь надо?

Оказалось, на узкий пятачок, отгороженный телегой, просочился Лотариус и ещё парочка лабухов, юный флейтист и печальная вторая виола в глубокой чахотке. Должно быть, подтянулись на запах горелой каши. Бенедикт неспешно вытянул из телеги верхнюю перекладину перша. Штука длинная и прочная.

Арлетта встала с самым невинным видом, чутко прислушиваясь и соображая, где кто из них дышит, пыхтит и топчется. Драться за еду ей уже приходилось. И не раз.

– Добрый вечер. Хлеб да соль, – начал Лотариус, – проведать пришли. Все ж у шпильманов да у лабухов судьба одна – дорога.

– Вот и идите своей дорогой, – посоветовал Бенедикт, – вы с нами ещё за арфу не рассчитались.

– Хлебушка бы, – будто про себя выдохнул юный флейтист. По голосу вроде ровесник Арлетты.

– Что ж это вас в цитадели не кормят? – фыркнул Бенедикт, – вы же лабухи, белая кость, у самого Эльтофа учились. Вам с нами сидеть зазорно.

– Нынче приказ вышел: кормить только тех, кто носит оружие, – поведал Лотариус. – Двое наших ушли, к барону в гарнизон нанялись.

– Да, – протянул Великолепный Макс, – голод и волка из лесу выгонит. А вы что же…

– А нас не взяли, – пискнул флейтист, – говорят, мы не годимся.

– Прошу к столу, – внезапно предложил ночной брат.

– Что?! – хором ахнули Макс и Арлетта.

– Крейзи, – фыркнул Бенедикт, – здесь три дня жизни для нас четверых. Потом придётся собачку свежевать. Или коня. Хотя конь раньше сам издохнет.

Арлетта дёрнулась, забыв, что надо драться. Как быть, чтобы Фердинанд не отправился в солдатскую похлёбку, она не знала. Ворота не откроют, так может, щель в стене или ход какой подземный. Ага, щас, разбежалась, с конём да в подземный ход.

– Выведи его, пусть хоть травки пощиплет, – вскользь заметил ночной брат.

– Я выведу, – сказал Бенедикт.

– Нет, пусть она, – невнятно отозвался ночной брат, угрызая сухарь, – так будет лучше.

– Пошли, Фиделио, – зашептала Арлетта, отвязывая пса, – пошли к Фердинанду.

– Вдоль стены шагов сто, – напутствовал её Бенедикт, – потом налево и десять шагов до входа.

Арлетта сделала всё, как он велел. Широкие двери, из которых тянуло душным теплом, ощутимо несло сеном и навозом, оказались открыты. Внутри переступали копытами, фыркали кони и, к несчастью, возились люди. Ругались, гремели вёдрами. Арлетта тихо посвистела, не слишком надеясь, что ей ответят. Но чуткий Фердинанд отозвался сразу. Услышав знакомое ржание, взятый на верёвку Фиделио встрепенулся и потянул за собой Арлетту. Быстренько пробравшись через огромный лабиринт баронских конюшен, они оказались у стойла Фердинанда. Старый конь, просунув морду над верхней доской, сейчас же полез целоваться.

– Отвянь!

Арлетта, быстренько спихнула тяжёлый деревянный засов, ухватила коня за гриву, потянула за собой. Умный Фердинанд снова фыркнул, мол, не лезь впереди старших, и с достоинством пошёл к выходу сам, по дороге успевая урвать где сенца, а где соломки. А ещё он хотел пить. Походя сунул морду в стоящую под стенкой бадью, жадно глотнул.

– Куда прёшь?! Куда скотину тащишь?

– Простите, дяденька, – Арлетта присела в глубоком книксене, чувствуя перед собой нечто огромное, мощное, пахнущее потом, навозом и лежалым сеном, – изголодалась лошадка наша.

– Хы… Да такому одру прямая дорога на кухню.

Послышался скребущий звук. Видно, собеседник со смаком копался в бороде.

Арлетта не удержалась, ахнула.

– А ты чё думала? – донеслось до неё сверху. – Приказ самого господина Хемница. Голод не тётка. Мы-то, – конюх с сомнением хмыкнул, – коней доселе не ели, да барон у нас из чужих земель. Они-то, говорят, когда-никогда и улиток едят.

– Едят, дяденька, – ласково подтвердила Арлетта, – а в иных землях и кузнечиков кушают.

– Дурачьё, – крякнул конюх, – а ты откуда знаешь?

– Так мы, дяденька, шпильманы, везде бывали. Сама-то я тутошняя, – быстро добавила она, – только и поездить пришлось. Всего повидали.

– Ишь, пигалица… А коня всё-таки оставь. Ему так и так помирать. Кормов в обрез. На его долю ничего нет.

– Пусть хоть напоследок погуляет, – дрожащим голосом сказала Арлетта.

Притворяться не приходилось. Голос дрожал на самом деле. Прыгнуть бы да вцепиться этому в бороду… Или с разворота – да ногой в подбородок.

– Травки пощиплет, – продолжала упрашивать она, – куда мы со двора денемся. Проси, Фердинанд.

Услышав знакомую команду, Фердинанд согнул переднюю ногу, склонил голову, деликатно постучал копытом по убитому полу конюшни.

– Во даёт, – хмыкнули над головой у Арлетты, – вежливый. Ин ладно, давай. Только гляди, как бы вас во дворе не подстрелили раньше времени.

– Спасибо, дяденька, – пропела Арлетта и сделала ещё один реверанс. Только бы не передумал, только бы убрался с дороги.

Убрался. И Фердинанд пошёл, потянул за собой Арлетту к свету, воздуху и дневному шуму.

Молотки стучали до самого вечера. К вечеру ветер улёгся, но пал туман, такой густой, что даже стук завяз в нём, прекратился, утих. Стало слышно, как топчется неподалёку Фердинанд, жуёт убитую дворовую травку.

Волосы Арлетты свились в сырые колечки. Парусина, под которой она сидела в обнимку с Фиделио, отяжелела, напитавшись воздушной влагой. Фиделио был тёплым, почти горячим, но, как видно, снаружи становилось холодно. Пахнуло тёплым домашним дымом. Великолепный Макс разжёг жаровню. Варить было нечего, но греться-то никому не запрещается. Пока Арлетта размышляла, отчего дым очага пахнет иначе, чем дым пожара, к огоньку сползлись Бенедикт и все три музыканта. Затеяли игру в кости на интерес. Слышно было, как колотятся костяшки в медном стаканчике и вяло спорят голодные игроки. Только голоса ночного брата слышно не было. Опять куда-то пропал. Этот и в смертельной опасности по прачкам бегает. Арлетта фыркнула, и рядом, встряхнувшись, фыркнул Фиделио.

Тихо было на крепостном дворе. Тихо на стенах. Нет ничего страшнее такой тишины.

– Эй вы, гопота! Ну и вонь тут у вас. Хуже, чем в конюшне!

Грохот шагов разбудил канатную плясунью, заставил встряхнуться, высунуться из-под парусины. Фиделио рычал, дрожала, щетинилась под рукой его лохматая шкура. Арлетта покрепче вцепилась в могучий загривок.

«Если явились за Фердинандом, отпущу, – сердито подумала она, – право слово, отпущу собаку, и будь что будет».

– Что угодно господам? – угрюмо, но угодливо спросил Бенедикт.

– Где тут у вас слепая плясунья? Господин барон её к себе требует.