Мария Герус – Слепая бабочка (страница 109)

Эжен свернул к торгу. Городской старшина хлеб ел не даром. Праздничный мусор убрали. На торгу было чисто и скучно. Яблоки мочёные, рыба вяленая, капуста квашеная. В гостеприимно открытой лавке дорогие южные фрукты, духовитые и яркие. Наверное, какой-то корабль уже поднялся с юга. Весна идёт. Эжен миновал торг, выскочил на пустую Соборную площадь. Кончалась служба, которая на этой неделе полагалась каждый день. Из храма потянулся народ, на ступенях оживились нищие, которых сегодня почему-то было особенно много. Эжен привычным взглядом окинул толпу и вдруг споткнулся так, что шапка съехала на самый нос. На верхней ступеньке стоял королевский кавалер Карлус фюр Лехтенберг. Эжен поправил шапку, зажмурился, открыл глаза. Стоит. Королевский кавалер как он есть, в тёмном плаще, в тёплом кафтане с опушкой из седой лисы, в модной треугольной шляпе. Стоит, опирается на тросточку.

Всё! Всё кончилось! Впереди сытный обед, покои во дворце наместника, яркий огонь в очаге, лёгкое тёплое одеяло и упоительно чистые простыни. Эжен перевёл дух. Ноги почему-то подкашивались, не шли. Он вцепился обеими руками в шапку, ну, надо же держаться хоть за что-нибудь, дёрнулся вперёд и натолкнулся на холодный, совершенно равнодушный взгляд кавалера. «Не знаю тебя, – говорил этот взгляд, – в жизни тебя не видел». Карлус поднял руку в светлой перчатке, поправляя шляпу, и сделал короткий жест, лёгкое движение, означавшее «пошёл вон!». Таким небрежным жестом отсылают надоевших слуг.

И Эжен подчинился, не успев обдумать, что происходит. Снова надвинул треух на самый нос и, не оглядываясь, пошёл через площадь, прочь от собора, от кавалера, от последней надежды на спасение. Нырнул в знакомую хлебную лавку, нащупал в кармане грошик и сейчас же потратил его на ржаную лепёшку. Поедая её и усиленно делая вид, что ничто, кроме лепёшки, его не интересует, прижался носом к тускловатому окну, выходящему на площадь. Точно, нищих на ступенях намного больше и иные… в рванье одеты, но… плечи широкие, затылки крепкие, спины ровные. Кавалер стоит прямо, тросточкой покачивает, на них не глядит, но чуется в его фигуре что-то. Будто в тенёта попал.

Эжен, прикрываясь толстой бабой с большой кошёлкой, выскользнул из лавки и кружным, дальним, запутанным путём полетел домой. На задний двор проник даже не через проулок, а нырнул через забор. Прислушался – всё тихо. Рывком открыл дверь. Потухший очаг, разгромленная постель, рисунки Леля по всему столу, и никого. На чердак, что ли, забрались?

– Лель! Мышильда!

Эхо прошлось по пустому дому. На чердаке тоже никого не оказалось. Эжен с минуту пялился на влажные городские крыши в светлых пятнах предвесеннего солнца и лёгких тенях облаков, а потом скатился вниз, вылетел во двор. Что делать? Куда бежать? В порт… Найти Арлетту… она придумает… Она… Что может Арлетта, если даже королевский кавалер не справился, Эжен додумать не успел. Выскочил на Цыплячью улицу и нос к носу столкнулся с Лелем и Чернышом. Топали по зеленоватым булыжникам, весело держась за руки. Сзади уныло маячила Мышильда.

Эжен, ни слова не говоря, схватил их за шиворот и потащил домой.

Голос к нему вернулся только во дворе.

– Где вы были?!!

– Мы написать, – радостно сказал Лель, – теперь всё быть хорошо.

– Что хорошо?!

– Они не умеют, – солидно объяснил совершенно счастливый Лель, – я написать.

– Что написать?

Лелю пытались растолковать, что он должен говорить всё в женском роде, он ничего не понял, запутался и теперь выражался неопределённо.

– На стене. Краска всё, но я написать.

Мышильда, глядя жалобно, протянула Эжену пустую баночку из-под чёрной краски.

– Я написать: «Птица, найди меня!» – гордо доложил Лель.

– Уф, – выдохнул Эжен, – молодец. Теперь точно всё будет хорошо. – И быстро загнал всю компанию в дом, запер дверь, запретил орать и зажигать огонь, чтоб дым не увидели с улицы, и стал ждать Арлетту.

Арлетта явилась в темноте, в компании верного Малька. Никто ничего плохого ей не сделал и даже удалось немного заработать. Правда, Малёк рассказал, что припёрся Аспид, но на девчонку не пялился, по своим делам приходил. Вникать в дела Аспида никому не хотелось. Вместо этого Эжен утащил Арлетту на чердак и там поведал ей про письмо и королевского кавалера.

– Уходим, – решила плясунья, – прямо сейчас. Если они узнали твой почерк, то должны догадаться, где ты можешь прятаться.

– Я печатными писал. И не писал, а рисовал. Кисточкой.

– Всё равно. Они проверят этот дом. Странно, что до сих пор ещё не проверили.

– Ждут, что я сам приду?

– Уходим. Малёк поможет.

– В Норы? – ужаснулся Эжен.

– В Норы. А потом на корабль и ходу отсюда. Я скопила немного. Поплывёте в трюме, на это хватит.

– А ты?

– А я потом. Меня убивать никто не собирается.

Призванный на совет Малёк в Норы лезть не советовал. Арлетта наврала ему с лицом столь честным, что даже Коряга поверил бы. Мол, работала с кромешниками на фряжской границе, узнала слишком много, хотели убить, сбежала, а теперь Эжен вроде бы видел их в городе.

– В Норы нельзя, дознаются и сдадут, особенно если за это денег пообещают, – со знанием дела разъяснил Малёк.

«Да, – глядя в темноту, укрывавшую город, – подумал Эжен, – эти денег не жалеют, все Норы купить могут, а значит, никому веры нет. Тот же Малёк продаст, если правду узнает. Но он её не знает, а Арлетту на самом деле не ищут. О том, что Арлетта была с ними, знает только кавалер. Но кавалер, похоже, на их стороне. Ещё Арлетту видел соглядатай в Больших Костоломах, но того вроде убили. Будем надеться, что убили».

Эжен так задумался, что прослушал, как Малёк излагает свою придумку.

– Годится, – сказала слепая плясунья.

Годится так годится. Эжен ей верил и переспрашивать не стал. Нечего его высочеству в Норах делать. Там эти, черви, ползают, крысы по ночам пляшут или люди – грибы вроде Коряги заводятся.

Собрались при одной тусклой свечке. Быстро увязали в узлы котелок с кастрюлькой, ложки, тюфяки и одеяла. Арлетта проследила, чтоб забрали всякую мелочь, чтоб и следа не осталось. Золу в очаге залили и разметали, будто его сто лет не топили. Сначала хотели спалить рисунки Леля, но Арлетта пожалела и велела собрать всё до листика и снести на чердак, запихнуть куда-нибудь поглубже. Мало ли чья детская мазня в семейном доме на чердаке валяется. Вышли в сырую темноту, чёрный ход снаружи заложили доской, и Малёк задами и переулками повёл их куда-то вверх, явно на Гору с её садами, парками и богатыми особняками. Очень скоро они оказались в настоящем лесу с густыми кустами, пятнами снега под вековыми деревьями и совсем не городской тишиной. Фиделио прыгал и рвался, мечтая побегать, но Арлетта крепко держала его за ошейник.

– Здесь, – заявил Малёк, – ого, оказывается, тут замо́к. Но это ерунда, это мы щас…

Замо́к сдался быстро, и вольная сырая темнота сменилась темнотой сырой и затхлой.

– Это дворец Ставров, – зашептал Малёк, – с войны пустой стоит.

– Ну да, – протянул Эжен, – Ставров-то всех поубивали.

– На кой нам дворец? – пробурчала Арлетта, которая после тяжкого рабочего дня очень хотела спать.

– Да не, – растолковал Малёк, – дворец там, в саду. Там жить нельзя. У него уж и крыши нет. А это сторожка привратная. Наши её не любят, потому что от всего далеко и стражи на Горе много бродит. Тут печурка есть и кровати настоящие, от прежних хозяев остались. Только днём не топите, а то дым увидят. И ночью без света придётся.

– Потому что увидят свет, – закончила Арлетта. – Всё, спать давайте. В кучу собьёмся – не замёрзнем.

– А что мне за это будет? – с надеждой спросил Малёк.

– Почёт и уважение, – вздохнула Арлетта, – пирог с потрошками тебе куплю.

– Бессердечная. Чрез твою жестокость должен я жизнь свою порешить. Глаза закроются навек, и сердце биться перестанет.

– Хм. Сам придумал или научил кто?

– Муська портовая из книги прочла. Говорит, все бабы такое любят.

– Я не баба, я шпильман.

– Так чего тебе надо-то?

– Того у тебя нет.

– Ну и ладно. Я вот за Мышильдой ухаживать буду. Она красивая.

Мышильда испугано зашуршала, норовя скрыться куда-то во тьму. Мальку с дамами отчаянно не везло.

Глава 12

Так началась жизнь на Горе. Кровать тут оказалась всего одна. Весьма узкая, ибо привратнику полагается спать вполглаза. Тюфяки разложили вокруг печки с большой плитой, которая быстро наливалась жаром. Арлетта целый день привыкала, ощупывала всё чуть ли не ползком. Стола в круглом помещении не имелось, но Эжен устроил под одним из четырёх каким-то чудом уцелевших окон Леля с его красками. В город он больше не ходил. Прогуливался с принцем в запущенном парке Ставров, ждал весну и кораблей с юга. Мышильда хозяйничала. Арлетта работала с Фиделио и Чернышом. Говорила с ним только по-иберийски, чтоб, если кто захочет её узнать, прикинуться приезжей с дальнего юга. Долгий пост и не думал кончаться, поэтому приходилось работать в порту, в «Галере» или ещё более скверном «Гнезде». У Фиделио, несмотря на постоянный доступ к трактирным объедкам, сильно испортился характер. Зато иные обитатели Нор, желавшие пообщаться с иберийской скоморохой приватным образом, теперь точно знали, что собачка больно кусается и на пустое гавканье не разменивается, хватает прямо за горло. Другим что-то объяснил проявивший немыслимое благородство Аспид. Может, совесть его замучила, дошли слухи, что Арлетта ослепла из-за него. Но это дело тёмное. Есть ли совесть у таких, как Аспид, нет ли её, никому не известно.