Мария Герус – Слепая бабочка (страница 111)

– А где отец?

– Помер.

– Давно?

– Прошлым летом.

Видимо, на лице Арлетты отразилось что-то такое, что Аспид подсунул ей под самый нос стопку креплёного фряжского.

– Выпей, полегчает.

Арлетта стопку деликатно приняла, понюхала и поставила на стол.

– Не доверяешь?

Аспид добавил в голос угрозы, может, и рожу пострашнее скорчил, но Арлетта только плечиком дёрнула. Рожу она не видела, а угрозы не испугалась.

– Ах, как можно. Доверять тому, из-за кого зрения лишилась, это же полный моветон.

Последнее слово старательно выговорила по-фряжски.

Аспид насмешки не понял, но явно разозлился по-настоящему. Однако сдерживался. Чего-то от неё ему надо было.

– Так ты с того случая слепая?

– Медикусы утверждают, что башкой о камни биться страсть как вредно.

– Угу. Смотрю, мозги отшибло, а наглость осталась. Окоротить бы тебя.

– Не по понятиям. Я правил не нарушала.

– Ладно. Вали отсюда, убогая. Вали, пока я добрый.

Добрый Аспид внушал ещё меньше доверия, чем Аспид злой, поэтому Арлетта послушалась, свалила на кухню и обнаружила, что Черныша там нет. Вроде был, но с улицы позвал его кто-то, он вышел и не вернулся.

Всю дорогу, которую помог одолеть Фиделио, очень хорошо понимавший команду «домой», надеялась, что Черныш догонит или как ни в чём не бывало обнаружится дома, у печки. Но, увы, мальчишки дома не оказалось.

Что теперь делать, Арлетта не знала. Эжену и Лелю в город нельзя. Мышильда города не знает и всего боится. Слепая плясунья, бродя по улицам в компании Фиделио, могла найти только неприятности. Смутно думалось, что в этом замешан Аспид, а заодно и страшный Коряга. Но отвлекать беседой только для того, чтобы выманить и украсть Черныша? Глупо как-то. Иберийского мальчишку можно было подловить сотней других способов. И к чему эти странные расспросы? Кромешник Бернард её нашёл? Господин Барнум всплыл со своей неустойкой? Нет, тогда со стражей пришли бы… Или с Корягой договориться проще? Совсем запуталась. Столько думать – с ума сойдёшь. Посидела, послушала, как дышат спящие дети. Поспать бы, а то вовсе сил не будет. Их и так немного. Интересно, можно ли в шестнадцать лет стать старухой? Спину ломит, ноги болят, в голове какое-то кружение. Выпила её эта зима. Но всё ж не так страшно, как в балагане у Барнума. Живая. И дети живы. Отправить их в Иберию побыстрее. Там тоже не мёд, но хоть наследник остравского престола никому и даром не сдался. А она останется. Ненадолго. Явилась тяжёлая мысль, что, раз Черныша нет, денег хватит, чтобы уехать вместе.

Арлетта тихонько погладила крестик. Может, ещё есть надежда. Может, завтра… или послезавтра… «Галера» – хорошее место. Нет, трактир, конечно, паршивый, грязно, как в хлеву, и еда дрянь, но все новоприезжие туда попадают. И он придёт, так что не разминутся. О том, что ночной брат уже никогда не придёт, она старалась не думать.

Эжен жмурился на солнышко, которое играло, то скрывалось за облаком, то выкатывалось на ярко-синее небо. При солнышке было жарко, без солнышка накатывал ледяной холод. Хорошо, что ветер дул сильный и облака пробегали быстро. Уйти в дом он не мог. В саду расцвели примулы, и Лель с утра рисовал их, не обращая внимания на капризы погоды. Прибегала Мышильда, причитала, пыталась надеть на него шапку. Но Лель не дался. Шапка сползала на глаза и мешала смотреть. На его листочках, разложенных на старой доске и придавленных грязноватыми обломками кирпича, дул ветер, плясали солнечные пятна, летели облака, цвели белые фиалки. Как можно нарисовать ветер, не понятно, но у Леля получалось. Остатки красок надо непременно захватить, когда они поплывут в Иберию. Будет Лель рисовать лимонные деревья. Эжен зажмурился, пытаясь представить жёлтые лимоны, растущие прямо на деревьях, но помешало солнце, ударило сквозь сомкнутые веки. Он открыл глаза и тут же их закрыл. Показалось. Это от яркого света и слишком тёмных теней. Протёр глаза до слёз, до боли. Не показалось. В тени развалин, в одном из высоких выбитых окон кто-то стоял. Чёрный, длинный и вроде без головы.

Тень качнулась в их сторону, скользнула вниз, на кучу битого камня. Ветер подхватил длинный, наглухо запахнутый чёрный плащ, едва не сорвал низко опущенный капюшон.

– Мама! – выдохнул Эжен и, подхватив Леля, так и не выпустившего из рук кисточку, побежал. Где-то визжала Мышильда, и он понял, что напрасно бежит к дому, что в доме не спрячешься, но времени на умные рассуждения о том, куда бежать, уже не осталось.

День был тяжёлым. Работать без помощника Арлетта отвыкла. Очищать круг для танцев пришлось ощупью. Плясать без музыки было трудно. Бросали щедро, но Арлетта всё боялась, что Фиделио не доглядит, вытащат деньги из шляпы шустрые мальчишки, которых на праздничном торгу достаточно. Потому шляпу опустошала часто, а набранное складывала в мешочек, болтавшийся на толстой собачьей шее. Уж оттуда точно не украдут, побоятся. Закончила раньше, пошла к меняле, половину меди сменяла на серебрушки. Каждую ощупала, проверила на зуб, настоящие ли. Фиделио сидел рядом, следил, чтобы всё было по чести. Впрочем, меняла на Соборном торгу сильно не обманывал. Опасался за репутацию. Тут вам не порт, тут люди серьёзные, постоянные клиенты, таких обманывать грех.

Серебро надобно зашить в рубаху Эжена. В дороге пригодится и не украдут. Разве что вместе с рубахой. Оставшиеся деньги Арлетта потратила на еду. Прикупила мешочек сухарей, шмат солонины, пласт безмерно дорогого вяленого мяса. Трюмным пассажирам кормёжка не полагалась, что взял с собой, то и ладно. Сама за хлопотами поесть как-то забыла. Авось Мышильда что-нибудь приготовит. Странное прозвание. Эжен придумал, должно быть, из какой-нибудь книжки взял. Ох, беда-беда. Сирота при живой матери. Даже не ищут парня. Казалось бы, чего проще, старый дом проверить, так нет, за всю зиму никто так и не объявился. Зато королевича ищут. Псы. И так-то он странненький-убогонький, всем на свете обделённый. Убивать-то зачем? И Черныш пропал. Вот кому и на что он понадобился? Ладно бы ещё денег за него попросили, но нет. Пропал, как в воду канул. В Чёрного человека, крадущего детей, Арлетта верила не больше, чем в белых подземных червей и портового дракона с двумя головами, но на душе было муторно. В таких тяжких мыслях поднялась на Гору, нырнула в знакомую дыру, следом за Фиделио попетляла по запущенному саду. В саду прут, с которым она ходила теперь по городу, не помогал. Приходилось полагаться только на собачку.

Любимая собачка довела до сторожки и вдруг вырвалась, заметалась, взлаяла жалобно, с подвыванием. Арлетта взбежала по двум выщербленным ступенькам, привычно толкнулась в дверь и едва устояла на ногах. Двери на месте не было. В сторожке холод и тишина. Мёртвая.

– Эжен! – тихонько позвала Арлетта. – Мышильда!

Никто не отозвался, и она тихо осела на пороге, опасаясь наступить на страшное. На кровь. На мёртвых. Но кровью не пахло. И не было этого тяжёлого запаха, памятного ей с детства. Как это там Лапоть говорил? Ничего не находят, ни тел, ни одёжек.

Тихо как. Почками пахнет, живой землёй. И ветер сегодня хороший, с юга. Фиделио подбежал, растеряно ткнулся носом в коленку.

«Вот я немножко посижу, – подумала Арлетта, поглаживая узелок с покупками, – чуть-чуть посижу и придумаю, что теперь делать. Делать-то теперь что? К страже? Смешно. Всю зиму от стражи бегали. Может, как раз стража тут и была. К Коряге с Аспидом? Так может, это их рук дело. Прознали про принца и продали, кому выгоднее».

Арлетта стиснула голову руками. Ничего-то она не может. Даже поискать не может толком. Будь глаза целы, по следам поняла бы, кто был, в какую сторону детей утащил. А может, и не было никого, может, они сами сбежали. Голова болела всё сильнее. Южный ветер вышибал слёзы, как ледяная метель, в саду пахло уже не живой землёй, а разрытой могилой.

Фиделио вдруг взвился и захлебнулся отчаянным лаем, так, что откликнулись разом все городские собаки.

– Ну, ты что? Кто там? Наши вернулись? Пёс рвался из рук, но она не пускала. Если придётся бежать, без собачки никак.

– Ага, явилась наконец, – сказала темнота голосом Аспида, – пса своего уйми, а то хуже будет.

– Не будет. Где мои дети?

– Откуда мне знать. Я их сторожить не нанимался. Давай, подымайся, со мной пойдёшь.

– Обломаешься, – сказала Арлетта, ловко выталкивая привязанную к руке спицу. Терять больше нечего, так что теперь спляшем. Ничьей куклой она больше не будет.

Баллата-фуэте! Она знала, что Аспид не один, спиной чувствовала, отпуская Фиделио и раскручивая свой безотказный кнут.

Фиделио с рычанием рвал кого-то, она понадеялась, что Аспида, хотя ругались и орали вроде другим голосом. Спица проехалась по мягкому. Рядом завыли. «Сдохните все!» – выдохнула Арлетта и добавила завывшему с ноги. Кто-то схватил её сзади, и она, изогнувшись, ткнула спицей назад. Тот отвалился, но острая боль обрушилась на руку и голову. Тут уж стало не до танцев. Колени подкосились. Жалобно заплакал Фиделио. Канатная плясунья стала падать, но её подхватили и сунули головой куда-то, судя по запаху, в угольный мешок. Она брыкалась, пока не придушили, осторожно, со знанием дела, ровно настолько, чтоб пропало желание шевелиться. Ноги связали, попинали как следует, а потом вскинули на плечо и поволокли. Надо полагать, в Норы, потому что тащили долго. Рядом кто-то причитал, что ему надо к лекарю, и от этих причитаний головная боль разгоралась всё сильнее. Потом Арлетта упала, и угольный мешок сменился мешком каменным. Сухо, но пахнет затхлым, как в старых домах. А ещё пеплом и золой, как всегда пахнет в Норах. Рядом, за стенкой ходили и говорили, кто-то всё ныл и жаловался, требовал добить проклятую девку, а потом порезать на ремни. Впрочем, можно и наоборот, сначала порезать, а потом добить. У Сипяги вся морда в крови, проклятый пёс порвал так, что уносить пришлось, а у него во, дыра в боку, кровит сильно, ещё бы чуть-чуть, и прямо в печень. Скандалиста с дырой в печени унимали, мол, девка ещё нужна. Вот ежели это не та девка, что заказывали, то пусть он её хоть на ремни режет, хоть собаками травит, хоть в капусту рубит в своё удовольствие.