Мария Герус – Слепая бабочка (страница 108)
Эжен не понимал, что творится. Стальная Арлетта мялась, краснела, теребила свою неизменную косичку с бусинками.
– Слышь, Малёк, ты же часто в порту трёшься?
– Ну.
– Одного человека найти хочу. Из этих, из ночных братьев. Только не здешних. Дела у него такие, что ему за море уплыть надо. Так что в порт он придёт, не минует.
– Ага, – понимающе кивнул Малёк. Бывают у серьёзных людей такие дела, когда только и остаётся, что на корабль да за море.
– Посматривай там, вдруг увидишь.
– А кого искать-то? Погоняло у него какое?
Тут Арлетта надолго замолчала, а потом выдала печальным голосом:
– Я не знаю.
– Хм. Не сказал. Не дурак, значит. Ладно, а глядится как?
– Не знаю я.
– В маске, что ли был?
– Вроде того.
– Так чего вообще ты про него знаешь?
– Высокий.
– Ага. Например, Аспид у нас высокий.
– А ещё шрам у него. Одного уха почти нет.
– Хы. Значит, не Аспид. У него обоих нету. Да тут в порту и в Норах, считай, каждый второй…
– Ещё на груди шрам, длинный, как ты сказал. На руках от кандалов метки каторжные. А ещё хромает он. Сильно хромает.
– Ну и на что тебе такой нужен?
– А это не твоё дело. Посмотришь?
– Ладно, – милостиво согласился Малёк, – как какого хромого и корноухого увижу, сразу тебе скажу. А что мне за это будет?
– По ушам, – пообещала Арлетта.
– Я посмотрю, – сказал Лапоть, – за просто так, мне не жалко.
Искать всякие там таинственные стены и писать на них Эжен не собирался. Он же не то что Лапоть, не какой-нибудь дурак безграмотный. Даже в Академии учился.
Как давно это было… Он тогда думал, что живёт трудно. Сбежать хотел. Ну вот, считай, сбежал. И жизнь теперь страсть какая лёгкая. Не-ет, писать всё-таки придётся. Так больше нельзя. Конечно, Лель поживее стал, от людей уже не шарахается, особенно когда Эжен или Арлетта рядом. Чернышу намедни сдачи дал, показал язык и обозвал оглоедом. Глядишь, и в мире выживать научится. Если только раньше не помрёт. Принц бледнел, худел и начал подозрительно покашливать. Арлетта всё чаще жаловалась на спину, всё чаще во время танца её улыбка казалась приклеенной. И тоже исхудала. Сильно. Похоже, из своей доли мелких подкармливает. А эти не замечают даже. Лопают, аж за ушами трещит. Эжен-то вот терпит. Хотя есть хочется так, что впору идти с Лаптем на торг, тырить с лотков по мелочи. Он пока держался, ибо честь рода Град следовало беречь несмотря ни на что. Но долго так продолжаться не могло. Надо что-то делать.
Младший представитель гордого рода Град со вздохом выполз из-под одеяла, с тёплого местечка, согревать которое помогали с одной стороны Фиделио, с другой – Лель. Старая кухаркина кровать легко вмещала пятерых. Даже Чернышу нашлось место под боком у Арлетты. Малёк и Лапоть, оставшиеся ночевать, сопели у тлеющего очага. В оконце заглядывала морозная луна. Эжен осторожно вздул масляную лампу, нашёл среди рисунков Леля лист почище, выбрал самую тонкую кисточку, придвинул к себе баночку с чёрной краской и принялся вырисовывать буквы.
Через полчаса получилось следующее:
Эжен подышал на застывшие пальцы, переставил лампу, полюбовался на своё творение в целом. Хорошо. Буквы ровные, и почерк красивый, уверенный. Вот только… В голове что-то мельтешило, как всегда, когда он пытался играть с цифрами. Логическая задача начала решаться, потрескивая и пощёлкивая, а когда решилась… Ох, верно сказала Арлетта, поганые какие-то ответы у этих задач получаются.
Он оторвал чистую половину от весьма похожего портрета Арлетты в окружении языков пламени, поправил светец и начал писать снова.
Вот, так-то лучше. И с собором он хорошо придумал. На торгу, что рядом с соборной площадью, они с Арлеттой работают часто. Пробежать мимо, не снимая маски, да поглядеть, кто там среди нищей братии на ступеньках толчётся, дело нетрудное.
Первый листок Эжен сжёг так, что и пепла не осталось, а второй свернул покрасивее, написал сверху крупными буквами слово «донос» и, дождавшись, чтоб на Ратушной площади сделалось людно и суетно, бросил в лакированный ящик с золотыми государственными вензелями. Может, вынут. Может, всё-таки прочтут. Он слыхал, что доносы читают куда охотнее, чем просьбы.
Глава 11
Недолгие липовецкие морозы миновали, как не было. Снова началась маета с мокрым снегом, который никак не мог решить, снег он или дождь. Вот только небо в просветах туч уже было другим, радостно голубым, весенним.
На Масленой неделе в Доме с Голубями завелась Мышильда. Завёл её сам Эжен. В эти развесёлые дни работали с утра до поздней ночи. Немало помогал Черныш, распевая иберийские баллаты. Под них Арлетта плясала особенно ловко. Фиделио делал штуки, Эжен зазывал публику, денежки сыпались непрерывным ручейком, но Арлетта растолковала, что радоваться нечему. Наступает пост, и никакой работы целый месяц не будет, разве что тайком, по трактирам, или в частный дом когда-никогда позовут развеять постную скуку, поскольку публичные позорища, всякие там театры-балаганы запрещены. Так что Эжен орал до потери голоса, честно снося и голод, и усталость, и боль в мокрых до скрипа ногах.
На минутку отбежал по нужде в проулочек за развесёлым трактиром. Воспитанным юношам из благородных семейств такое делать не полагается, так ведь и ломаться с фиглярами на площади не полагается тоже, и кров делить с нищими, и пищу с ворами. В общем, о своём возвышенном воспитании Эжен решил пока позабыть. Только оправился, как где-то громко хлопнула дверь, и сейчас же на Эжена налетело нечто, которое, когда удалось это от себя отодвинуть, оказалось девчонкой, простоволосой, с тощенькой деревенской косицей, зарёванной и запыхавшейся. Губы дрожат, и вообще вся трясётся, как мышь под метлой.
– Хы! – выдохнул Эжен. – Пёсья кровь!
Снова хлопнула дверь, и кто-то, смачно ругаясь, затопал за поворотом. Прежде чем из-за угла вывалился свекольно-красный мужик в наспех наброшенном полушубке, Эжен, ведомый неким вдохновением, нахлобучил на девчонку свой пышный парик, набросил красный плащ, скрывший застиранный сарафан и передник, развернул лицом к стене и сам стал рядом. Мол, мы сюда за делом пришли, а прочее нас не касается. Мужик пронёсся мимо и вылетел на площадь, а Эжен живо рванул в противоположную сторону и кружным путём привёл девчонку к Арлетте. Закутанная в полушубок плясунья отдыхала, сидя на рассохшейся бочке, с которой Эжен обычно зазывал толпу. Усталые ноги, обутые в валенки прямо поверх танцевальных туфель, закинула повыше, уперев в борт удачно остановившейся телеги. Черныш куда-то смылся, хотя Эжен строго-настрого велел ему не оставлять канатную плясунью одну.
– Что опять? – сразу спросила она. Вот ведь, не видит, а всё слышит. И всё время ждёт беды.
– Во, – сказал Эжен, который не очень понимал, что делать дальше, а девчонка, наконец, отдышалась и заревела в голос. Арлетта, постанывая, слезла с бочки, отвела плаксу в сторонку, долго что-то выспрашивала, в сердцах обозвала кого-то козлом, и Мышильда осталась. Сначала спрятали её под бочку, потому что работу из-за пустяков бросать не следует, а вечером забрали в Дом с Голубями. Была она из какой-то дальней деревни, тихая, пугливая, из дома выходить боялась, Малька, Лаптя и Эжена боялась тоже, но зато умела готовить и вообще делать всю работу по дому, а ещё очень полюбила сидеть на чердаке, любоваться на сестрины платья или копаться в старых тряпках. Мышь настоящая, оттого и Мышильда.
– Как-нибудь прокормим, – говорила Арлетта.
– Всю босоту не прокормите, – насмехался Малёк.
– Всю не прокормим, – соглашалась Арлетта, но Мышильду не прогоняла.
Отшумела Масленая неделя. Дня три все только и делали, что отдыхали. Топили очаг остатками курятника, потому что за углем идти было лень, что-то жевали, валялись на кровати. Эжен даже разговаривать не хотел. Потом пришёл Малёк и позвал Арлетту развлекать публику в «Гнездо чайки». Кабак этот находился в порту, и слава у него была нехорошая. Зато и правил божеских и человеческих там никто не соблюдал, а уж распоряжений городского старшины тем более.
Эжен воспротивился было, но Арлетта обрадовалась. Всё надеялась встретить в порту этого своего, которого ждала всю зиму. Взяла с собой собаку и обе заточенные укороченные спицы, да и Малёк обещал глаз не спускать.
Эжен проводил её до бульвара и вдруг вспомнил, что давно не был у собора. Пока шла Масленица, то и дело заглядывал, а тут целых три дня пропустил. Конечно, времени прошло много, и письмо его, скорее всего, сгинуло на дне красивого ящика, но надо же на что-то надеяться. Без надежды хоть сразу в Либаву головой.