Мария Галина – Ведьмачьи легенды (страница 74)

Открылась дверь.

— Входите! — сказал Стефан. — И вы, товарищ сержант, тоже...

То своё ощущение я помню до сих пор — пустота. Внутри меня — пустота. Я, как надувной шарик, лечу по ветру. А вокруг, курва, множество иголок, булавок, колючек всяческих. И чуть что не так, лопну я, разлечусь в мелкие клочочки-тряпочки...

Мы прошли через комнату с оружием — ни пулемёта, ни винтовок никто не убрал. Или посчитали ненужным, или решили, что это продемонстрирует серьёзность их намерений. Но товарищ Хенрик с товарищем Войцехом на огнестрельное оружие внимания не обратили. Зато уставились на то, чего я даже со второго раза не заметил. В углу комнаты стояло несколько копий с длинными широкими лезвиями вместо наконечников.

Товарищи переглянулись.

Пан Анджей даже подошёл к копьям, потрогал. Покачал головой удивлённо.

— Лезвие не трогайте, — сказал Стефан.

Пан Анджей привстал на носках, пригляделся к лезвиям.

— Даже так... — пробормотал он. — Быстрая смерть?

— Нет, — возразил Стефан. — Медленная. Очень медленная и мучительная. Ушастые и дриады в этих местах пользуются только медленным ядом. Им так больше нравится. Рана — человек начинает умирать... Может даже появиться иллюзия того, что удастся выпросить у Лесных противоядие, они даже не возражают сразу. Думают, советуются. Потом требуют что-нибудь в обмен... Пустячок. Как правило, десяток детей, не старше пяти лет, лучше девочек. Вы не слышали о таком?

— Слышал, — тихо сказал пан Анджей и отошёл от копий.

— Ладно, прошу... — Стефан открыл следующую дверь, сделал приглашающий жест рукой. — Проходите в зал.

И это действительно был зал. Только был он словно слепленный из двух половинок. Пол был мраморный из белых и чёрных квадратов со стороной чуть меньше метра. Сделав шаг вперёд, я почувствовал себя шахматной фигурой. А сделав второй, — понял, что выше чем на пешку я не тяну.

Вдоль стен стояли короли и королевы. Из мрамора, тоже чёрного и белого. Фигуры были сделаны очень натуралистично, с мельчайшими подробностями — складками ткани, завитками волос, морщинками. Рыцари в доспехах, дамы в длинных до пола платьях.

Только голов не было ни у дам, ни у рыцарей. Наверное, раньше были они разного роста, мужчины повыше, женщины — пониже, но теперь их кто-то уравнял. Словно гигантское лезвие срезало верхнюю часть фигур. У женщин — голову. У рыцарей — вместе с плечами.

 Колонны из мрамора тоже были обрезаны, и стены — остатки стен. На полтора метра от пола — мрамор, выше — дерево. Лежащие горизонтально толстые брёвна. И колонны продолжаются брёвнами, стоящими вертикально.

Кто-то гигантский громадным мечом срезал верхушку зала, как кончик яйца, сваренного всмятку. А потом кто- то попроще надстроил остатки стен брёвнами.

— Нравится? — спросил Стефан. — Меня — до сих пор впечатляет. Вы, пан Анджей, как я понял, историю Ворот и всего, что с ними связано, изучали?

— И даже язык Лесных, — сказал пан Анджей. — Это, как я понимаю, замок Рубежа? То, что от него осталось?

— Совершенно точно. Линия разрыва прошла вот так... — Стефан указал рукой на край мраморной стены. — И не исключено, что где-то стоит верхняя часть замка. В каком-то ином мире...

— Или за Воротами, — задумчиво произнёс пан Анджей. — В пятнадцатом веке кто-то высказал предположение, что мир не раскололся, а сдвинулся, одна часть соскользнула с другой. А замку Рубежа досталось уже на излёте...

— Может быть, — Стефан подошёл к массивному деревянному столу посреди зала.

Метра три в диаметре. И, как мне показалось, из одного куска. Срез какого-то громадного дерева. За таким свободно могли сидеть рыцари... Да, может, и сидели раньше. На этих самых деревянных креслах с высокими резными спинками.

— Присаживайтесь, — сказал Стефан.

Я не удержался и, прежде чем сесть, рассмотрел резьбу на спинке кресла. Там был орёл, но не польский. Скорее немецкий, с короной, как бы не императорской, на голове. На груди — опрокинутый полумесяц с крестом, водружённым на нём точно посреди, между острыми краями. И две фигуры по бокам. Рыцарь в полном турнирном доспехе и голый мускулистый мужчина, прикрытый дубовыми листьями. Оба держали в руках копья с флагами.

— Интересно? — спросил Стефан, усаживаясь в кресло.

— Красиво.

— Это герб провинции Шлезиен. Вы, товарищ сержант, обратили внимание на лесного человека?

— Это... — я зачем-то потрогал пальцем этого самого лесного человека. — Это что — тот самый Лесной?

— Я думаю — да. Они здесь были издавна. Были частью этих мест, особой приметой, если хотите. Но кто-то видит в нем мифического Оберона...

— А кто-то в мифическом Обероне видит представителя Древних, — закончил за него пан Анджей.

— Может быть, — кивнул Стефан.

В зал вошёл старик, тот самый, что называл меня москалем.

Звучит это, наверное, высокопарно: вошёл в зал, подразумевается — торжественно ступая, прошествовал к своему креслу. Старик просто вошёл. Как в комнату. Или как в стойло. И вместе с тем старик смотрелся на фоне всех этих обрубленных скульптур и колонн очень уместно, естественно, что ли... Пока он шёл к столу, мне вдруг при мерещилось, что он — одна из статуй этого зала. Только он не поддался тому невидимому лезвию, смог устоять, оказался крепче мрамора и гранита. И лет этому старику не семьдесят, как мне показалось вначале, а семьсот. Или даже тысяча.

Потом наваждение рассеялось.

— Меня зовут Пётр, — сказал старик. — И ещё меня называют Лесорубом.

Хенрик с Войцехом переглянулись. Войцех приподнял бровь, будто говоря: я же предупреждал. А по губам Хенрика скользнула... нет, не улыбка, гримаса... Брезгливости, что ли...

— Мы узнали, что Лесные пригласили вас на переговоры... — сказал старик.

 Он не сел в кресло, стоял возле стола, чуть наклонившись, опершись кулаками о столешницу. Теперь он был похож на старую птицу. Не орла или грифа, а на ворона — громадного старого ворона.

— Это не ваше дело, — сказал Хенрик. — Это государственная тайна...

— Впервые за всё время Лесные разговаривали не с советскими, а с вами. С представителями польской власти. Партия, естественно, поспешила возглавить переговоры, — старик усмехнулся. — А что бы сказали русские, если бы узнали об этом?

— А это...

Стефан молча положил пистолет на стол перед собой.

— Вы слышали, товарищ Хенрик, — с самым безмятежным видом поинтересовался пан Анджей, — что пистолеты «парабеллум» имеют скверную привычку стрелять ни с того ни с сего. Лежит, никого не трогает, а потом вдруг, от малейшего сотрясения... или даже взгляда — бабах! У нас в Лодзи был случай... А пистолет, кажется, направлен именно в вашу сторону, товарищ Хенрик.

— То есть вы русских уже не собираетесь принимать во внимание? — спросил старик. — То есть вы уверены, что...

— Они уверены, что, договорившись с Лесными, получают защиту от всех возможных невзгод. Русские, американцы, «Солидарность», коммунисты — все будут с ними вести переговоры, все будут в них заинтересованы... — с усмешкой сказал Стефан. — Им это Лесные твёрдо обещали... Так ведь? Что они ещё обещали? Или что-то уже выполнили? Они всем что-то обещают. Всем и каждому. И всегда нарушают свои обещания. Русским они обещали бессмертие. Эликсир долголетия... И что? Сталин не дождался, потому что Лесные договорились с его возможными преемниками, Брежнев верил до последней минуты, что получит его... Получил? Или Лесные опять уже успели с кем-то договориться? С кем? С кем-то из русского Центрального Комитета? Послезавтра похороны, если я не ошибаюсь, будет объявлен преемник. Все знают, что это будет Андропов... С ним договорились Лесные? Или с кем-то из наших? Время такое пришло — договариваться. Не сразу, не делая резких движений, но договариваться- договариваться-договариваться... Мы замерли над самой пропастью. Польша замерла — и все вдруг поняли, что любая мелочь может сбросить её вниз. Коммунисты поняли и антикоммунисты поняли... Договариваться, а не стрелять. Упаси бог, если на выстрелы обратят внимание наши советские браться. Начнется каша, кровавая каша... Мы можем ненавидеть русских... советских, но мы понимаем, что сейчас только они не дают нам резать друг друга. Поэтому, как бы мы ни договаривались, нам нужно принимать к сведению русские танки, самолёты, пушки... вот этого сержанта мы тоже должны принимать к сведению...

Стефан посмотрел на меня — я не отвёл взгляд.

Пусть говорит. Может, он прав, может — врёт, мне наплевать. У меня дома — сестра и мама. Я не хочу никого убивать и никого ни к чему принуждать. Я хочу вовремя уехать домой. Но если кто-то, хоть Стефан, хоть Лесные, хоть «Солидарность» или местные коммунисты попытаются убить меня или моих друзей... Я буду воевать не за победу коммунизма, не за мир во всём мире, а за себя и своих друзей.

В этом фокус всех правителей земли. Нужно взять обычных, нормальных людей и отправить их в чужие земли. Их не нужно натравливать на местных, зачем? Всё произойдёт само собой. Местные будут ненавидеть пришлых, которые, между прочим, и сами-то не слишком хорошо относятся к своему правительству. Рано или поздно ненависть превратится во что-нибудь реальное. Кто-то вроде бы прицелится вдогонку проезжающей машине, а кто-то из неё возьмет да и выстрелит... Или чей-то стальной шарик из рогатки проломит лоб одному из оккупантов...