Мария Галина – Ведьмачьи легенды (страница 66)
— Единственный способ спасти мальчишку, — устало сказал Ренни.
— Его, вас, капитана... Без тени Петер одолел бы кого угодно. Без тени — и без памяти. Устроил бы себе ещё одно развесёлое приключение. А так... Так он получил сперва тень, а после наши воспоминания. И здесь, конечно, был риск, что получит он вовсе не то и не так. Я мог лишь надеяться, что один из нас заставит его взглянуть на происходящее со своей точки зрения. Увидеть Свободных мальчишек глазами Мойры. Пережить то, что переживал Родриго, лишившись племянников. Оказаться вместе со мной на палубе «Королевской фортуны». Мальчишки любят играть в войну — он тоже любил. «Приключения»!.. Бьюсь об заклад, он и был тем самым Кукушонком, которого так долго все искали. Откуда бы ещё взялись все эти сокровища в «доме»?
— И зная это, вы позволите ему?!..
Ведьмак пожал плечами:
— Отчего же? Вот он, приступайте. Кто из вас готов свершить правый суд? Капитан, у вас ведь остался заряженный пистолет. Сейчас Мойра закончит смазывать культю — и стреляйте. Рядом лежите, точно не промахнётесь. Нет? Тогда, может, вы, судья? Де Форбин? Родриго?
Они стояли и смотрели на него. С ненавистью, с уважением, со страхом.
— Почему вы делаете всё это?
— Потому что, — сказал ведьмак, — он не помнил того, что творил. И не понимал этого. Моя работа — уничтожать чудовищ. И он действительно был чудовищем — весёлым, простодушным, бессердечным чудовищем. Дав ему тень, подарив наши воспоминания, я уничтожил чудовище. А вы, если хотите, можете убить мальчика. Если же, — добавил он, — вы всё-таки оставите его в живых... знаете, что будет? Я скажу вам: Петер проснётся завтра или сутки спустя и первым делом вспомнит всё — и захочет умереть. От стыда и ужаса за то, что сотворил. Вы же сами видели, как он схватился за кинжал. Но если вы и тогда не станете совершать то, ради чего приплыли сюда...
Он пожал плечами.
— Ему придётся несладко. На самом деле, очень тяжело. Взрослеть всегда тяжело и больно. Но... есть вещи, с которыми ты вынужден жить всю свою жизнь. Смириться с ними, ежедневно искупать их, так или иначе. Или сломаться. Летать он больше не сможет. Что до тени... она прижилась крепко, я уверен. Так что нам троим, — кивнул он Мойре и Родриго, — придётся жить без некоторых воспоминаний. Может, это и к лучшему.
Он провёл ладонью по лысому черепу, снова пожал плечами:
— В общем, разбирайтесь тут сами... Мойра, ты закончила с капитаном? Можно тебя на пару слов?
Она подошла, то и дело оглядываясь на круг и стоявших перед ним мужчин.
— Заметки с собой? Позволишь?
Ведьмак взял листы, небрежно проглядел, убеждаясь, все ли здесь, — и присел с другой стороны круга. Поднёс листы к свечке и смотрел, как огонь пожирает чёрные буквы, стрелки, символы.
Мойра стояла у него за плечом. Затаив дыхание, не сводила глаз с Печёнки, Тередо, краснолюдов, Макрена.
Бабочки плясали в воздухе, многие садились на лежавшие в круге тела. Одна вышагивала по лбу Петера, затем перешла на нос; пыльца с крыльев падала на покрасневшие щёки, на веки.
И вдруг плотно стиснутые губы мальчика на миг раздвинулись в улыбке.
Де Форбин приглушённо выругался и, отвернувшись, зашагал обратно в «дом». Помедлив, за ним пошёл Рубанок, потом Макрен, Тередо, старый Брендан...
Капитан смотрел им вслед. Потом смежил веки и задышал ровнее. Заснул.
— А если бы, — дрожащим голосом спросила Мойра, — если бы они... Неужели вы позволили бы им?..
Ведьмак обернулся. Она посмотрела ему в глаза — и покраснела.
— Иди, — сказал ведьмак. — Прибегут мальчишки, о них нужно позаботиться. И об остальном. В ближайшие дни будет очень тяжело.
— А вы?
— А я пока пригляжу за этими двумя. Когда придут в себя, им потребуется помощь, особенно Петеру.
Она кивнула и зашагала ко входу в «дом».
Свечи догорали, но небо на востоке уже окрасилось в нежно-алые тона. Летучие лисицы наконец угомонились. Где-то в зарослях «жерк-жеркали» лягушки и пела невидимая птаха.
Ведьмак устроился поудобнее и стал ждать, когда братья проснутся.
Оккупанты.
Александр Золотько
В Польшу я попал на самолёте. Прямо из Харькова. На Ту-154. И летал я впервые в жизни, и за границу — впервые в жизни, и так далеко от дома — тоже впервые в жизни. Всего два часа полёта, а будто на другой планете. Все другое: небо, земля, деревья — берёза, на что уж наше дерево, и то — другое.
Или это мне так тогда казалось? Если бы мне не сказали, что мы в Польшу летим, я бы, наверное, разницы и не заметил.
Нам, кстати, поначалу и не говорили, где служить будем. Привезли под Харьков в казармы, выдали форму, и почти неделю мы, восемнадцатилетние мальчишки со стриженными наголо головами, спорили — куда?
Был вариант в Афганистан. Не то чтобы это пугало, чего там... Кто из мальчишек не мечтал повоевать? Геройство, медали... Да и в тысяча девятьсот восемьдесят первом году наши в Афганистане, если верить газетам и телевизору, всё ещё строили для афганцев школы, дороги, мосты...
Это если верить. Хотя... Ведь и вправду строили. И мосты, и тоннели, и школы...
То есть мы знали, что в Афганистане что-то такое происходит, но гробов в Советский Союз ещё привезли немного, и те, что привозили... Не в бою вроде погибли парни, а от несчастного случая. Или от болезни.
Вот... А потом в газетах стали появляться сообщения о Польше. Там «Солидарность», забастовки, демонстрации, происки западных спецслужб и всё такое... Говорили- говорили-говорили... даже показывали. И вроде бы ничего такого жутко кровавого или опасного и не рассказывали, но мы-то уже привыкли между строк читать. Даже если там ничего написано и не было, мы всё равно читали.
И я точно знал, что служить буду или в Афганистане, или в Польше. Мне никто ничего не говорил, а я знал. Так бывает.
Но целую неделю нам ничего не объясняли. Только перед самолётом, когда мы уже стояли на лётном поле, офицер сказал, что служить нам выпало в Польской Народной Республике, что кого попало туда не пошлют — лучших только, и что от нас зависит... В общем, удачи вам, сказал офицер, и вид у него был такой... виноватый немного, что ли... Вроде он тут остаётся, а нас отправляет почти на войну...
Хотя, скорее всего, я это придумал. Для красоты. Чтобы как правильно. Потому что, отправляя кого-то на... нет, не на смерть, а... когда вместо себя отправляют туда, где может быть опасно, то вину, если и ощущают, не демонстрируют.
Вот как мой командир взвода в октябре восемьдесят второго.
Позвонил в караулку часовой и сказал, что стреляют. Не в него, понятное дело, но рядом. Совсем рядом, вроде как возле вокзала. А от его вышки до вокзала было метров сто, не больше. Мы вышли на крыльцо — точно, стреляют. Вначале пара-тройка выстрелов из пистолета, потом очередь из автомата.
А потом — взрыв. Вроде бы граната.
То есть если выстрелы ещё могли быть предупредительными, то вот граната... Это значит, что один поляк попытался на полном серьёзе другого поляка убить. Нет, дело, конечно, их собственное, внутреннее: пока нас не трогают — мы вмешиваться не станем.
Как там сказано: каждый народ имеет право на революцию? Точно, имеет. И каждое правительство обязано защищать себя и конституцию. Получается, что все кругом правы, каждый имеет вескую причину стрелять и гранаты бросать... Все правы, виноватых потом назначают, когда война закончится. Победитель и назначает.
Значит, рвануло возле вокзала и затихло, вроде как затаились все, перепугались, пересчитали своих, ноги-руки на комплектность проверили, а потом снова несколько рал пальнули. И снова автомат.
А часовой опять звонит, говорит, что вроде бы посторонний возле ограждения мелькнул. Или показалось, или захотелось часовому, чтобы кто-то из своих подошёл к вышке, просто побыл минуту рядом. Оно ведь неприятно, когда стреляют. Пусть не в тебя, но ведь в человека же. В живого человека.
И идти нужно было прапорщику, командиру взвода. Он был начальником караула, и по всем уставам на свете ему полагалось двигаться по вызову часового. Взять с собой двух солдат, фонарь и идти навстречу тем самым выстрелам.
А у прапорщика, между прочим, двое детей и жена. Прапорщик посмотрел на меня и сказал, что ногу вот вчера сильно ушиб... или растянул связку... в общем, болит, зараза, сил нет никаких.
А давайте я пойду, предложил я; а давай, легко согласился прапорщик, — и я пошёл. Ничего там не было, да и стрельба больше не возобновлялась — я только прогулялся немного и вернулся. Но лицо своего командира взвода я запомнил. Не было у него на лице вины. Облегчение было, да, а вины — не было.
А если бы вдруг меня там возле поста убили, то, может, на лице появилась бы радость, что не его...
Ну да ладно, чего там. Мне, в конце концов, и самому интересно было... Подвиг не подвиг, но я ведь сделал то, чего не смог совершить другой человек.
Мне было интересно.
И в самолёт тогда я поднялся с большим интересом, и все два часа полёта пытался в иллюминатор разглядывать землю, чтобы определить — вот, наша закончилась и началась чужая.
Кстати, странная штука человеческий мозг. Прекрасно знаю, что земля — чужая. Но даже на секунду в голову не пришло сомнение — если она чужая, то какого дьявола мы туда служить летим? И даже умирать там не возражаем, если что...