Мария Галина – Ведьмачьи легенды (страница 67)

Ничего я в иллюминатор не разглядел. Все было одинаково — от взлёта до посадки. А вот после посадки...

Кто впервые увидел военный аэродром, тот его уже не забудет. Широченное бетонное поле, бронированные капониры, очень деловито выглядящие радары и прочие антенны... Впечатляет, чего там... А если добавить ко всему этому великолепию мысль, бьющуюся в голове, что всё, что это на два года, на семьсот тридцать дней, это — новая жизнь, и та, старая, гражданская, будто и не была вовсе...

А потом всё это отошло на задний план. Вроде как всё и осталось, никуда не делось, только стало каким-то нереальным... Всё стало нереальным.

Мы увидели два вертолёта. Два Ми двадцать четвертых не спеша летели чуть в стороне от аэродрома. Их называют «крокодилами», они, наверное, на настоящих крокодилов немного и похожи... С пятнами камуфляжа, угрюмые и недовольные на вид. И смертельно опасные.

Было на что посмотреть. Только, как бы это поточнее сказать... не на них мы все пялились. Вертолёты ведь не просто так летали, отрабатывая там какие-то боевые задачи. Они за драконом летели.

За самым обыкновенным драконом. Если драконы, конечно, бывают обыкновенными. Два хмурых «крокодила» за отливающим металлом в солнечном свете чудовищем. И дракон никуда не торопился, закладывая время от времени виражи, словно приглашая вертолёты поиграть. Или на самом деле собирался атаковать — кто его знает?

Летит треугольник: дракон впереди машет крыльями, а два вертолёта сзади хлопают лопастями. Потом дракон вдруг заваливается набок и разворачивается в лоб на один из вертолётов, тот шарахается в сторону, уклоняется, но второй быстренько заходит дракону в хвост, и крылатая тварь снова возвращается на маршрут.

Мне тогда показалось, что всё это длилось час. Может, больше. Ребята говорили — пять минут. Потом дракон и вертолёты улетели, а нас повели на общее построение, к «покупателям».

«Покупателями» называют офицеров, которые из общей толпы новобранцев выбирают людей к себе в часть. Для кого-то важно образование, кому-то — спортивный разряд. Нас отобрали по росту. В нашем батальоне были рота почётного караула — туда брали парней не ниже метр восемьдесят один, — вот нас и отобрали, посмотрев в карточках наши физические данные. Как говорится — ничего личного.

Десять человек посадили в старый автобус и повезли в Легницу по трассе Е-22. Её ещё немцы построили. Хорошо построили, качественно. Немцы вообще качественно строили. Вот нашу казарму, например. В самом центре Легницы, трёхэтажные красные здания с толстенными стенами — кирпичи лежат как по линейке, ровненько. И ни одного треснутого. До нас в казармах эсэсовский полк жил, кавалерийский. До войны, а потом — мы.

В автобусе я у прапорщика, который нас сопровождал, спросил про дракона. Наверное, все ребята хотели спросить, но я успел первым. И если бы мне прапорщик просто сказал, что, мол, секретная военная техника, радиоуправляемая игрушка, я бы поверил и замолчал. Ненадолго, конечно, потом бы всё равно узнал, но до города доехал бы спокойно. Но прапорщик повёл себя странно.

— А не твоё это дело, — сказал прапорщик с какой-то даже злостью. — Не было ничего. Вертолёты были, и больше ничего. Понял?

Я не понял — я заткнулся. Если в армии ты чего-то не понял или с чем-то не согласен — лучше замолчать. Это я уразумел сразу, в первый же день. И ребята, которые вместе со мной в автобусе ехали, тоже уразумели. Настолько хорошо осознали, что даже сержантам в учебном взводе про это не говорили.

Учились маршировать, пришивать пуговицы, терпеть и вкалывать, но о драконах — ни слова. Даже друг с другом. И это правильно, наверное: какие такие драконы, если вокруг сложная политическая обстановка, Советский Союз находится в авангарде борьбы за мир, а поляки за оградой нашего военного городка того и гляди революцию делать начнут.

Чуть позже, когда мы уже попали в обычную роту и когда нас стали готовить к тому, что придётся регулярно ходить в караул, вот тогда нам рассказали о многом...

Обычно молодняку всякую ерунду рассказывают. Чтобы припугнуть и разыграть. А нам говорили правду. И мы сразу поверили, после дракона-то — как не поверить?

Нам о девках лесных рассказали, которых ни в коем случае нельзя окликать, даже если они прямо через пост идти будут; о «живых тенях» и о том, что они боятся стали и железа и поэтому в них стрелять бессмысленно, а нужно бить штыком; о громадных ядовитых лягушках, которые могут одним ударом когтистой лапы распороть живот зазевавшемуся часовому... Много чего ещё рассказали. Не офицеры, нет, те говорили о боеготовности, о политической обстановке. О всяких невероятностях рассказывали свои ребята — солдаты и сержанты срочной службы. Ясное дело, что большинство из них всех этих тварей не видели, понятно, что и им обо всём этом поведали такие же солдаты, но помнить об этом было нужно. Правильно было помнить. Потому что...

 Вот, к примеру, когда на меня из-за дерева вдруг двинулся высокий тёмный силуэт, чёрная фигура, лишь отдалённо похожая на человека, я не заорал на русском и польском «Стой, кто идёт!» и «Стой, стрелять буду!»... Я ткнул в этот силуэт штыком и не почувствовал сопротивления. Почти не почувствовал. Вот как если бы я этим самым штыком паутину рвал. Треск? Хруст? Шорох? А чёрт его знает, как это назвать. Беззвучный звук?

Тень дёрнулась, осела на землю, растеклась лужицей и исчезла. А я стоял над ней и трясся от... от страха? От неожиданности? Штык был чистым, но я его несколько раз всё равно воткнул в землю. А потом в караульном помещении ещё зачем-то вымыл под краном. Парням, естественно, рассказал, они долго матерились, но на пост всё равно часовые шли, и я выходил в положенное время... А через неделю — снова стал подрёмывать на посту, честно полагая, что проверяющий — существо гораздо более опасное, чем призрак.

Ну устроены у человека так мозги. Ну не можем мы долго бояться. Даже когда отправили Серёгу Никонова домой в цинковом гробу... Он не ответил на вызов по телефону, начальник караула прибежал на пост, а Серёга сидит на земле, прислонившись спиной к дереву, автомат на коленях, на лице — улыбка. На мёртвом лице.

Потом нам сказали, что сердце, что была у него острая сердечная недостаточность, мог в любой момент умереть. Кто-то поверил. Кто-то... Я, например, до сих пор думаю, что он просто не заметил приближения «живой тени». Проспал.

Тринадцатого декабря восемьдесят первого года я был дневальным.

Заступил в четыре часа утра. Это было воскресенье, подъём — в семь часов утра вместо шести, как в будни. Но в пять часов в роту стали приходить офицеры — с кобурами, с оружием. Что-то такое повисло в воздухе, напряжение, что ли... То есть ничего вроде не произошло, никто ничего такого не сказал, но ясно, что вот сейчас, через минуту, через секунду...

Приказали поднять роту, я крикнул: «Подъём, строиться в коридоре!» Командир роты остановился перед строем и задумался. А у меня в голове вдруг прозвучало: «Товарищи! За последние сутки обстановка в Польской Народной Республике резко обострилась»... Бывает у меня такое, вроде как дар предсказания включается. Шестое чувство. Например, я на посту просыпался за десять минут до появления проверяющего. Вот словно что-то меня толкало. Так и в то утро.

Только я проговорил про себя эту фразу, как ротный начал: «Товарищи, обстановка в Польской Народной Республике...» и так далее. Только закончил он её словами «введено военное положение».

Тринадцатого декабря тысяча девятьсот восемьдесят первого года мы решили, что попали на войну.

Это ж понятно, если революция и всё такое, то по нам должны стрелять. Мы же оккупанты. Мне, например, об этом несколько раз говорили поляки на улице. Оккупант, проваливай домой.

Не все говорили. Нет, конечно, не все. Некоторые подходили просто потрепаться, некоторые хотели купить сигарет — с куревом у поляков было совсем плохо. Когда мы в патруле стояли возле музея боевой славы Северной группы войск, мамаши подходили, спрашивали: можно их детям по боевой технике полазить. Конечно, можно. Пусть лазят, что они могут танку сделать или пушкам?

Один раз ко мне подошёл поляк и сказал, что завтра должно что-то случиться, что будет плохо. Но ничего такого назавтра не произошло. Но он ведь на самом деле хотел предупредить, ведь так?

Поляки в нас не стреляли. Может, где и было, нам не говорили, а слухам верить... Но у нас — не стреляли. Не хотели рисковать. По их польскому телевидению крутили хронику о событиях в Венгрии в пятьдесят восьмом. Правильно делали, наверное, что крутили. Когда видишь, что пули из крупнокалиберного пулемёта творят со стенами жилого дома, когда смотришь на то, как танк давит машины на улице, а кого-то — то ли раненого, то ли убитого быстренько поволокли за угол — тут призадумаешься. Точно — призадумаешься.

Друг в друга — ещё можно, а в советских солдат... И нам объяснили командиры — не лезть. Дерутся, бьются, стреляют — не лезть. Они там, мы тут...

К тому же — оккупанты.

Нет, я много чего мог сказать по этому поводу той девчонке, которая мне первая про оккупантов заявила. Мог ей и про шестьсот тысяч наших, которые погибли в Польше во Второй мировой, и про то, что мы-то в их дела не лезем... Только от этого ничего не изменилось бы.