Мария Ермакова – Мир сотворяется раз… (страница 3)
– Куда? – в один голос воскликнули Отец и Птица. – Стой!
Когда они, обогнув скалу, добежали до девочки, она уже сидела рядом с гигантским зверем, вовсе не похожим на волка, и с удовольствием чесала его зубы – каждый клык был размером с неё саму. Зверь лежал на боку и дружелюбно помахивал подобным ели хвостом.
– Собачка! – с восторгом пояснила Ева и подёргала зверя за мохнатое ухо.
Тот выплюнул под ноги ошарашенным гостям чью‑то измусоленную конечность, – по виду, правую – и лизнул девочку в нос. От его шеи тянулась толстенная веревка, уходя в самое нутро поросшей лишайником скалы.
Воды Океана вскипели. Из волн поднялась голова с рубиновыми глазами. Из длинной, похожей на крокодилью, пасти свешивался сильно изжёванный кусок хвоста.
– Зачем пожаловал к Берегам Скорби, Отец? – невнятно спросила голова. – Да ещё человеческое дитя приволок?
У Отца медленно отвисала челюсть. Ева уже забралась «собачке» на спину и играла в всадницу, бия того пятками по бокам. Зверь умилённо косился на неё зелёным глазом и улыбался всей пастью, застенчиво подгребая обратно выплюнутую конечность неизвестной этиологии.
Голова с рубиновыми глазами поворотилась к Птице, от всего увиденного севшей на хвост.
– Тебя, благородный Альбатроссон, я не знаю. Кто ты?
– КТО Я? – изумилась Птица. – Ну, вообще! Отец, настоятельно рекомендую по возвращении надрать Сыну задницу. За эти… перверсионные инвариации!
– Я подумаю! – серьёзно пообещал тот и повернулся к Еве. – Это – тот червяк, про которого ты говорила?
Девочка внимательно посмотрела на океанское чудо, затем отчаянно замотала головой:
– Неа. Это – Змейка! А там был червяк. На яблоне!
Её пальчики, елозившие в густой «собачьей» шерсти, наткнулись на грубый узел, которым был закреплен поводок. Ощутив прикосновение, зверь заскулил и сильнее застучал хвостом по земле. Земля дрогнула.
– Гулять хочешь? – покивала Ева. – Сейчас… я тебя отпущу…
– Э‑э, может не надо? – подозрительно поинтересовалась Птица. – Если привязали – значит это кому‑нибудь нужно!
«Змейка», внимательно прислушивающаяся к их разговору, усиленно зажевала хвост и хихикнула.
Над горизонтом встало золотое зарево, победоносно визжа и хрюкая, пронеслось по небу над их головами и исчезло под изнанкой мира.
– Нет, это цирк какой‑то! – Птица в сердцах выдрала из груди пару перьев. – Шапито!
– А, по‑моему, зоопарк! – задумчиво протянул Отец, оглядываясь. – Давай‑ка вернёмся к той трещине на дорожке. Сдаётся мне, оттуда всё началось. Ева, иди сюда!
– Иду, Деда!
Девчушка скинула с шеи «собачки» развязанную верёвку и спрыгнула на землю.
Огромный зверь медленно поднимался, тянул спину со вздыбившейся седой щетиной, торопливо заглатывал любимую конечность и разворачивался в ту сторону, откуда полярным сиянием плыло по небу величие Асгарда. Сделав огромный прыжок, он поднялся в воздух и гигантскими скачками понесся к горизонту, гася звёзды.
– Пошла жара в хаты, – словно сигарету перекинув хвост из одного угла рта к другому, пробормотала голова с рубиновыми глазами.
И уже исчезая в волнах Мирового Океана, по‑доброму посоветовала:
– Отец, забирай Альбатроссона с детёнышем и валите отсюда! Пока не поздно.
Но Отцу слов не требовалось. Подхватив Еву вместе с полами своего длинного одеяния, он резво скакал по камням пляжа, направляясь к разъёму в скалах и покинутой тропке. Птица тяжело поднялась в воздух и полетела впереди, ругаясь на древнешумерском. Перед тем, как ступить на тропинку, Отец оглянулся. Вдали, ясно видимый на фоне погибельного зарева, стремительно рассекал чёрные волны крутой грудью стервятник Нагальфар, спеша собрать свою жатву.
Песнь пятая: Пред истины лицом
Интимно мерцающий песок дорожки вкрадчиво выплеснул на травяной бархат черноволосого мужчину, крепко держащего за руку кудрявую белокурую девочку, и птицу вовсе не похожую на альбатроса, но с явной одышкой.
За золочёной оградой раскинулся чудесный сад, полный цвета, аромата и свечения, которые желалось тут же вкусить, познать и вкурить. И деревья были добры к посетителям, протягивая на серебряных листьях золотые и пиритовые плоды.
Перед изящными воротцами стоял белый барашек, низко наклонив лобастую голову, увенчанную золочёными рогами.
– Опять стоит! – раздосадовано всплеснул руками мужчина.
– Козлик! – обрадовано воскликнула Ева и побежала к зверьку.
– Не Дурова её фамилия, нет? – в пространство осведомилась Птица.
Толкнув крылом створку, наставительно довершила:
– Это Агнец Божий, дитя ты неразумное, прости господи!
– Ворота уже с вечность назад как поменяли, а он всё стоит! – пробормотал мужчина и, подойдя, подёргал барашка за рог.
– Слышь, ты… Не новые они. Не новые!!! Отойди в сторону, не стопори движение!
Агнец дёрнул ухом, покосился на говорившего и снова уставился на воротца. В глазах его плескалась тоска.
– Тьфу, упёртый! – плюнула Птица и толкнула вторую створку.
Потягиваясь в неге и мягкости травы, дорожка поползла вперёд и исчезла из виду, петляя между деревьями.
Мужчина решительно взял Еву за руку и потащил за собой.
– Пойдём к червяку! А то мы никогда до него не дойдём!
Личико девочки скукожилось и задрожало.
– А козлик?
– Баран! Dies ist… Агнец! – раздражённо поправила Птица.
– Вернешься к своему козлику, – мужчина улыбнулся, подхватил Еву на руки и чмокнул в нос‑кнопку. – Он тут стоит от заката до рассвета, справа – налево. И от начала времен до их конца стоять будет!
– На том стояла, и стоять будет Русская земля! – буркнула Птица. – Но это, Отец, ты ещё не придумал!
Ароматный воздух ласкал ноздри сотнями шелковых кисточек. Невиданные плоды с чпоканьем падали на землю, катились под ноги и взрывались цветастыми фейерверками. Заворожённая зрелищем Ева позабыла о том, что собиралась плакать.
Птица сердито отгоняла лапой особенно настойчивую сливу, желающую лопнуть под её белоснежным брюхом.
В проёме показалась поляна с короткой, топорщащейся травой. Деревья выстроились по периметру, то ли с почтением, а то ли с завистью склоняясь к единственному стволу в центре, украшенному не золотой и серебряной, нефритовой и ониксовой, а обычной, зелёной листвой, в которой напрягся одинокий бутон.
Оплетя самые крепкие ветви, на дереве угнездился толстенный аспид, не без определённого позёрства уложивший голову на развилку ствола. Когда на поляне появились посетители, он угрожающе зашипел, далеко высунув алый язык, украшенный серебряной шайбой пирсинга.
– Видишь, Деда! – сообщила Ева, поблёскивая глазёнками на аспида. – Он шипит невежливо!
– Действительно, – фыркнула Птица. – Отец, кто трояна в рай запустил?
И, переглянувшись, оба произнесли в один голос:
– Сын?!
Аспид с лязганьем захлопнул пасть.
– Щазззз! Сссын! Ахха! – обиженно заявил он. – Я пришёл на ПМШшшшш!
– На куда? – поморщился Отец. – А. Не важно! Сам вернёшься в пучину небытия, или тебе помочь?
– Не имеешшь права! – ухмыльнулся аспид. – Пред истины лицом все равны – и боги, и смертные, и… скромные демиурги!
Птица хмыкнула.
– Я здесссь из‑за васс, мешш прочим! – продолжал Змий, не обращая на неё внимания. – Вселенское равновесие нарушшшаем? Ахха‑ахха!
– Ты чего, длинный? – вытаращилась Птица. – С дуба упал совсем? Когда это мы…
Мужчина тяжело вздохнул и спустил девочку на землю. С силой потёр щёки, повернулся к Птице.
– Он прав, Дух! Это мы лопухнулись! Лилит…