Мария Эбнер-Эшенбах – Божена (страница 34)

Они как раз завернули за угол коридора и увидели Регулу и Розочку, идущих тоже в столовую. Они поздоровались, и баронесса предложила фройляйн Хайсенштайн свою руку. Нет! – подумала она, – ты не станешь ценной, моя дорогая, тебе придется сладко умолять о приеме, ибо «счастье» – ах, мужчины поистине непостижимы! – полностью на твоей стороне».

«Будь милосердна, Регула», – прошептала она молодой женщине. «Наш герой застенчив, не смеет выражать свои чувства – ему нужна помощь». Регула ответила: «О, баронесса!» Ее лицо засияло той холодной радостью, которую тщеславие дарует всем, кто не способен на глубокие чувства. «Он действительно чрезвычайно застенчив!» – сказала она себе. «Он даже не осмелился поднять розу, которая вылетела из моего окна прошлой ночью. Сегодня утром она все еще лежала на том же месте, куда ее бросила Регула, и у молодой женщины не было другого выбора, кроме как прокрасться и забрать теперь уже увядший, коварный символ ее благосклонности».

Рональд, вероятно, чтобы не показаться невежливым по сравнению со своей сестрой, предложил Розочке свою руку. Маленькая ручка, лежавшая на ней, так дрожала, выглядела такой уязвимой, что невозможно было не положить на неё свободную левую руку, и доверчиво и тепло пожать ее. И тогда невозможно было не увидеть радостное смятение, выраженное в глазах девушки, не спросив с самой искренней заботой:

«Что случилось, дорогая Розочка?»

Ответа не последовало. Очень тревожно – и в то же время очень естественно. В конце концов, они двигались дальше механически; они уже входили в зал, где графа и графиню осыпала комплиментами фройляйн Регула.

Рука об руку, рука в руке, молодая пара стояла перед стариками. Отец бросил торжествующий взгляд на сына – словно проснувшись от сна, Рональд вдруг опустил руку и пробормотал несколько невнятных слов. Но графиня протянула руки к Розочке, которая в очаровательном замешательстве бросилась к ней в объятья.

В начале обеда старый граф произнес изысканную речь. Он рассказывал анекдоты, которые сразу же намекали на сомнительный поворот событий, но как только он приблизился к нему, он, притворившись растерянным, остановился и сказал: «Уважение, которое я испытываю к вам, дамы, не позволяет мне рассказать вам конец этой истории». Он превзошел самого себя в своей любезности по отношению к Регуле и даже сказал что-то лестное о цвете ее платья, которое он, будучи человеком с превосходным вкусом, счел про себя ужасным. Он пытался уговорить ее выпить бокал вина, но она с ужасом отказалась. Когда принесли жаркое, фройляйн Хайсенштейн, будучи образованной, перевела внимание собравшихся на различные научные вопросы. Она стремилась к особой утонченности в каждом движении и никогда не клала в рот ничего, не сделав мину, которая показала бы с каким презрением она относится к такой второстепенной деятельности, как поддержание физического тела. Она была воплощением интеллекта, остроумия и использовала только самые изысканные выражения. Она сказала, что речь идет о дачниках, а не о мелких фермерах, и о ценах, а не о стоимости продуктов питания.

Днём Рональду нужно было выполнить поручение отца, он извинился и уехал. Графиня отправилась на террасу с Регулой и Розочкой. Баронесса, желавшая последовать за ними, была остановлена отцом, который хотел с ней поговорить. «Мы будем иметь честь вскоре встретиться с вами, дамы, и надеемся застать вас в благодушном, любезном настроении», – сказал старик, лукаво подмигнув Регуле. Она сочла уместным опустить глаза – она так хорошо его понимала! Рональд доверился отцу и поручил ему развитие своего заветного романа. Теперь граф был намерен посоветоваться с дочерью о том, как лучше это сделать. Всё кажется очевидным. Решение близко – помолвка, вероятно, состоится завтра. Регула не может не думать о Людвиге Бауэре с величайшей жалостью. Он написал ей три раза за последние три дня. Ей было жаль его – но кто может помочь? Стремление к графскому титулу не означает, что возникает соблазн стать профессорской женой. Путь Регулы ясен, а амбиции были и остаются страстью великих людей.

– Ну что ж, Тильда! – спросил граф, опускаясь на свой диван, обитый жесткой ситцевой тканью, – что я могу тебе сказать? – Ну, дорогой папа, – ответила баронесса, которая села рядом с ним и тут же принялась за вязание крючком, – если ты еще не знаешь… Он рассмеялся, удобно откинулся назад и сказал:

«Скажи мне, Тильда, каково было мое мнение о значении разветвления в родословном древе? Что я об этом думаю?»

«Не очень» – ответила баронесса, удивленно глядя на отца. «Да, – сказала она про себя, – если бы дело было только в „вилке“… но я даже не вижу зубца.»

«Я за английский принцип!» – воскликнул граф. – «Мужчина передает своей жене своих предков вместе со своим именем.»

«Да, папа, это твое мнение.»

«Поэтому я не возражаю против брака Вашего брата с маленькой фройляйн фон Фейзе,» – продолжил граф, – «меня не волнует, что её мать происходит из семьи простолюдинов, Благородство её отца всё компенсирует».

«О Боже, бедный папа!» – подумала баронесса и в молчаливом отчаянии опустила рукоделие на колени.

«Вы можете поговорить с ее тётей,» – сказал старик тоном, словно оказывая дочери самую милостивую услугу. – «Инициирование браков – дело женское. Мой добрый Рональд, хотя и искренне влюблён, не открывает рта. Если его оставить на произвол судьбы, он найдёт способы в конце концов отказаться от всего этого. Сплошная логика, сплошные раздумья и никакой решимости – вот какими бывают современные влюблённые. Что вы думаете об этом, Тильда?» – несколько нетерпеливо спросил он после паузы, в которой тщетно ждал слова согласия.

Баронесса была – что случалось редко – озадачена и сбита с толку. Она не понимала, как это произошло, но, внезапно, ей стало ясно и убедительно: на этот раз непрактичный отец понял своего непрактичного сына. Рональд совершил глупость, влюбившись в маленькую румяную фею. Теперь все стало понятно Тильде: его взволнованный ответ, его страстное рукопожатие. Он никогда не рассматривал отношения с фройляйн Хайсенштайн серьезно; он продал Рондсперг без всяких корыстных угрызений совести. Баронесса ошибалась, как и прежде, думая, что разумное однажды станет очевидным и для него. Она обижалась на него, и все же – какой клубок чувств в ее груди! – и в то же время гордилась этим глупым братом с его чарующей самоотверженностью, с его великодушием, граничащим с безумием. Самое презренное часто оказывается самым мудрым, и в этом случае это, безусловно, так и есть. Как она могла заподозрить своего благородного Рональда в подобном? – Она сама себя не понимает! Ей стыдно за свою недальновидность, она в ужасе от опрометчивого намека, который дала Регуле. Регула думает только о том, чтобы стать графиней Рондсперг – это точно. Она жестоко отомстит, если ее надежды не оправдаются, эта холодная тварь может это сделать – Рональд в ее руках.

Баронесса была слишком сильной душой, чтобы выдать свою внутреннюю борьбу выражением лица. Отец не увидел в её взгляде ни страха, ни отчаяния, но дочь выглядела очень серьёзной, и её долгое молчание раздражало его. Раздражённым тоном он повторил последнюю фразу своей речи, на которую не получил ответа: «Что ты имеешь в виду, Тильда?» Она ответила медленно и нерешительно: «О, папа, это сложно…» Старик вздрогнул: «Что сложно? Объявить кому-то о своём намерении оказать ему честь? … Виноторговка, вероятно, даже в самых смелых мечтах не представляла себе союза с нашим домом. Я имею в виду, она пошла бы на все мыслимые жертвы, чтобы такой союз стал возможным. Что ж, мы не требуем жертв, но она может кое-что сделать для своей племянницы. Рональду ничего не нужно от жены, но его жене нужно что-то для себя. Она не захочет переехать к нам, как Гризельда к Персивалю Уэльскому»*.

«И поэтому я хотел бы, – добавил граф любезно и почти умоляюще, – чтобы моя умная Тильда уладила этот вопрос со старой тетушкой, и немедленно; у нас нет времени, чтобы его терять, если вам непременно нужно уехать от нас завтра». Баронесса возобновила вязание крючком и, казалось, была полностью поглощена своей работой. Теперь она подняла голову и сказала: «Дорогой папа, это не произойдет так быстро».

Отец встал, сердито напевая себе под нос, несколько раз прошелся по комнате, затем внезапно остановился и сказал:

«Вы проявляете огромное рвение к благополучию своего брата».

«Я сделаю для него все, что смогу».

«Тогда сделайте это немедленно», – сказал он, несколько успокоившись.

«Невозможно – не расстраивайся, папа!» – воскликнула она, когда он снова скривился, – «но я останусь здесь до завтра, а потом посмотрим».

«Посмотрим», – ядовито усмехнулся он, намереваясь обидеть.

«Вы говорите, как священник… Мои дети не должны часто хвастаться или жаловаться на то, что я предъявляю к ним требования». «Но если это когда-нибудь случится, то дайте мне почувствовать, что этого никогда не должно случиться!»

Бедный папа… бедный папа! – снова подумала баронесса. Она собрала свои дела. Полностью поглощенная собственными заботами, ей даже в голову не пришло обратить ни малейшего внимания на яростную вспышку гнева отца. Она встала и направилась к выходу.