Мария Эбнер-Эшенбах – Божена (страница 3)
«Как ты смеешь?!» – закричал он на нее, бросаясь к ней с поднятой рукой. Но она, прямо, с запрокинутой головой и руками вдоль тела, стояла как скала. Она вызывающе смотрела на своего хозяина, чья величественная фигура казалась почти маленькой по сравнению с ее гигантской фигурой, и обрушила на него сокрушительную критику работы в качестве мачехи и домохозяйки, критику, лаконичную и краткую, изобилующую ругательствами. Каждая попытка хозяина обуздать грубое красноречие Божены лишь усиливала его; гнев великанши нарастал, бушуя, как пылающий огонь, раздуваемый бурей, которую она сама же и создала. Наконец, Хайсенштайн собрал все свои силы:
«Вон, негодяйка! Вон из комнаты, вон из дома, ты свободна!» Он кричал, делая глубокий вдох перед каждым предложением.
В ответ раздался дикий смех. «Уволена?!» – повторила Божена с мрачной насмешкой: «Не уволена! … О, я сама ухожу! И ухожу сегодня, и ухожу прямо сейчас!»
Необузданная гордость истинного плебея вырвалась в этих словах наружу и ликующе провозгласила то, о чем они не говорили вслух, это было гордое убеждение: я ухожу, и я забираю с собой уют, порядок, процветание дома! Опьяненная предчувствием мести, Божена бросилась к выходу. Она уже переступила порог, уже схватилась за ручку двери, когда вдруг почувствовала, как ее кто-то схватил за платье и остановил. Не оглядываясь, она попыталась оттолкнуть все, что мешало ее триумфальному побегу. Затем ее пальцы коснулись шелковистых локонов, затем ее рука коснулась головы ребенка. Ее лицо содрогнулось от боли, словно она дотронулась до раскаленного железа, и она отшатнулась. Из полуоткрытых губ великанши вырвался не крик, не всхлип, а лишь стон, сдавленный агонией.
«Прочь, негодяйка!» – закричала она, и мощно пробудившаяся, подавленная ярость придала её голосу хриплый, зловещий оттенок. Но закалённую воспитанницу Божены было не так-то легко запугать. Роза лишь ещё сильнее дёрнула за одежду своей грубой няни и без остановки повторяла на все голоса:
«Останься! Пожалуйста, останься! Останься со мной!» И Божена, словно Самсон, внезапно упавший в обморок, прикусила губу и разжала руки. Но в ней горела самая искренняя ярость против уз, которые стояли между ней и её победой; против неблагодарного существа, которое цеплялось за её платье и говорило: «Останься!» – вместо того, чтобы сказать: «Уходи, ты свободна!»
О, Роза не сдаётся. Но Божена не сдастся тоже, это точно; она отрывается, даже не взглянув на упрямое существо. Но, сли бы она это сделала, кто знает, что могло бы произойти? Она не сдастся! Она не будет! …И, сказав: «Я не хочу», это случилось. Боже мой!… Перед ней стояла девочка в ночной рубашке, с растрепанными волосами, к которым, словно снежинка, прилипла пушинка из подушки
и, как она была похожа образ с картины на которой была Богоматерь с младенцем Христом, которую Божена купила на прошлой ярмарке. Маленькая девочка вскочила с кровати, чтобы поспешить за ней, и теперь нетерпеливо топала босыми ножками по полу, спрашивая и одновременно надувая губы, и уговаривая: «Кто сегодня даст мне завтрак? Кто сегодня меня оденет?»
Божена сдалась.
«Кто сегодня? Кто завтра? Кто когда-нибудь?» – восклицает она в порыве пламенной скорби, ее гнев, ее непокорность, ее сила: все исчезло! Она поднимает свою подопечную и с любовью прижимает к груди. Последняя борьба, и сильная женщина, все еще держа ребенка на руках, почти до земли склоняется перед презираемой ею госпожой. Впервые в жизни с ее губ сорвались слова примирения: «Прости меня, госпожа, прости меня, господин!» – — смиренно умоляла она, зная, что она необходима и незаменима.
И они её удержали. Но Божене пришлось дорого заплатить за признание того, что она не может вырваться из объятий семьи Хайсенштайн.
«Обладать властью и не злоупотреблять ею – это добродетель», – госпожа Наннетта не обладала этой добродетелью. Она не пощадила на побеждённую львицу ни пинка, ни укола. Божена терпела её мелочную критику с великодушием. Осознав, что закована в несокрушимые цепи, она с великодушной покорностью приняла последствия своей слабости. Только самые проницательные глаза заметили, как она страдает. Лишь старый приказчик торговца, который всегда относился к Божене с почтением и в ответ пользовался ее благосклонностью, которую красавица обычно не оказывала мужчинам, спросил её примерно в это время: «Как Вам живётся?» И она ответила, без притворства, но с силой: «Как же я могу жить? Я ем желчь и пью слёзы».
Настал день, когда господин Хайсенштайн приказал служанке перенести колыбель на чердак. Божена молча повиновалась, но ночью вставала, шла к колыбели, где спала ее любимица, и рыдала: «Ах, бедняжка! Бедняжка!» И настал другой день, когда господин Хайсенштайн, застыв как статуя, прислонился к окну в темной столовой, уставившись на большой квадрат покрасневшими глазами. Несмотря на внешнюю неподвижность, все его существо было в смятении; он бормотал что-то невнятное себе под нос, а на его бледном лице читалось крайнее напряжение. На одном из высоких деревянных стульев сидела Роза. Она несколько раз пыталась тихонько выйти из комнаты, но каждый раз ее останавливал властный крик отца: «Останься!». Она начала бояться его, тишины, надвигающейся темноты; она больше не двигалась, пересчитывая стаканы и чашки на старинном буфете, чтобы заглушить свой страх, сначала молча, затем полушепотом, и, наконец, напевая под мелодию, которую сама же и сочинила.
Затем послышался шум, дверь открылась, на пороге стояла Божена, в руке у нее была свеча, ярко освещавшая лицо. На нем читалась странная смесь чувств, радости и печали. Из оконной ниши вышел Хайсенштайн и подошел к большому обеденному столу, на который он положил обе ладони. Его колени дрожали, а дыхание вырывалось из груди со свистом. Божена крикнула: «Идите сюда, господин! Идите сюда!»
Он пристально смотрел на нее вопросительными, полными ожидания глазами и, наконец, не меняя позы, выдохнул: «Это сын… говорите! Это сын?!»
«Что… сын!» – ответила Божена. – «Вам следует пойти туда, женщина в тяжелом состоянии». Хайсенштайн резко выпрямился и тяжелыми, но усталыми шагами приблизился к служанке. «Но ребенок…» – воскликнул он, – «ребенок здесь… живой?»
«Он здесь… живой», – повторила она.
«Это мальчик?!» – добавил он, почти крича от тревожной боли.
«Это девочка», – сказала Божена. Она произнесла это негромко и спокойно. Он же, вне себя от изумления, подумал, что услышал в ее голосе насмешку и злорадство.
С проклятьями он бросился на женщину, сообщившую неприятную новость, толкнул её в грудь так сильно, что она пошатнулась, и ушёл – не к своей тяжело больной жене, не к новорождённому ребёнку, а обратно в свою комнату, дверь которой он захлопнул и запер на ключ. Божена, на мгновение оглушенная неожиданным ударом, выронила подсвечник из рук. Но в следующую минуту она пришла в себя. Она злорадно рассмеялась вслед господину и протянула руки к своей маленькой Розе, которая бросилась к ней. Она подняла свою любимицу высоко на своих сильных руках и радостно воскликнула: «У него нет сына – у него не будет дочери, кроме тебя, ты останешься единственной… Те, что там – умрут!» – ласково прошептала она на ухо ребёнку, – «ты будешь жить, ты будешь жить и будешь красивой, богатой и счастливой!»
*Вормсский собор –
*Фотерингей –
3
Несмотря на опасения врачей и надежды Божены, госпожа Хайсенштайн выздоровела; и ее ребенок, которому при рождении не давали ни единого шанса пережить ночь, тоже выжил. Действительно, преодолев опасности, угрожающие существованию каждого младенца, он проявил стойкость и силу, которые поразили всех специалистов. Новорожденную крестили и назвали Регулой, и пока ее мать лежала беспомощной и без сознания несколько недель, а отец с негодованием отворачивался от колыбели, она нашла сердце у входа в свой жизненный путь, которое с бурной радостью приняло ее. Маленькая Роза ощутила в своей внезапно появившейся младшей сестре дар свыше, который добрый аист принес ей, и только ей. Она заняла пост у крошечного желтого существа, которое жалко кричало на подушках и корчило такие жалкие рожицы, так странно сжимало и вытягивало свои тощие ручонки.
«Оно умирает! Оно умирает!» – кричала она всякий раз, когда маленькие черты лица менялись и искажались. А когда существо открывало глаза, она пела ему и любовалась им, постоянно желая дать ему что-нибудь поесть. Когда госпожа Хайсенштайн выздоровела, ее первоочередной заботой было защитить дочь от навязчивой и экспрессивной любви Розы. «Ничего хорошего из этого не выйдет», – говорила она и старалась держать детей порознь.
Роза, которую всегда отталкивали и держали на расстоянии от новорожденной, тем не менее, возвращалась. Это дикое, импульсивное создание часто часами сидело у двери комнаты, где Регула росла в благополучии перед Богом и людьми, и молча ожидала, пока ей наконец не позволят войти. «Но только на мгновение? Слышишь? И только чтобы увидеть ее – понимаешь? Нам даны глаза, чтобы видеть, а не руки. Никаких объятий!» Такие совершенно ненужные заявления госпожи Наннетты были особенно неприятны. Желтокожую дочь госпожа Хайсенштайн растила в неприязненном отношении к Розе,