Мария Демидова – Попутчики (страница 38)

— Я очень испугалась, — заговорила Мэй. — Тогда, на балконе. Ты был таким… Незнакомым. И очень убедительным. То есть… До этого сложно было представить, что ты можешь стать таким, а потом — так же сложно было представить, что ты опять можешь измениться. И даже когда я поняла, что случилось… Я же не знала толком, как это работает. И я подумала, что, может быть, это навсегда, и что я никогда больше не увижу тебя прежним. Настоящим. Сейчас мне кажется, что это было самым страшным, хотя тогда, наверное, ощущалось иначе. И потом, после… Я почти поверила, что это тебя сломает. Я боялась, что ты не сможешь вернуться и собрать себя заново — таким, каким я тебя знаю. Боялась, что когда я тебя снова увижу, ты будешь другим. Или мой взгляд будет другим. — Она улыбнулась. — Но ты остался собой. Я узнаю тебя во всём, что ты делаешь, во всём, что ты говоришь. Ты не смог бы остаться таким, если бы это не было настоящим.

Он этого не заслужил. Нет, он абсолютно точно этого не заслужил. Когда ему выставят за это счёт, ему просто нечем будет расплатиться.

Крис вдохнул мягкий лесной воздух — медленно и осторожно, словно тот мог воспламениться в лёгких от слишком резкого движения.

— Я никогда не знаю, правильно ли я себя собрал, — сказал он. — И смогу ли собрать ещё раз. Мне кажется, что я непрерывно решаю какое-то дико сложное уравнение. Какую-то задачу с кучей неизвестных. И уже накосячил везде, где только мог, и своими ошибками спутал и условия, и вопросы, и переменные… И теперь, даже если я найду ответ, я никогда не пойму, правильный ли он, потому что я не знаю, где ошибался, и на что это повлияло, и как всё задумывалось изначально… Но самое неприятное…

— …то, что ты никогда не сможешь решить эту задачу раз и навсегда. Потому что тебе постоянно приходится искать себя в потоке чего-то наносного, чужих сил и эмоций… И этот поток тебя меняет, а значит — меняет условия.

Крис наконец повернул голову и посмотрел на Мэй прямо. Её слова были удивительно точными, и он не сразу догадался, почему.

— Я эмпат, — напомнила она, заметив в его взгляде вопрос. — Мне тоже многому пришлось учиться. Мне было лет шесть или семь, когда я впервые почувствовала кого-то другого. До этого я, кажется, вообще не осознавала, что люди вокруг — такие же, как я. Они были чем-то вроде декораций. Ну или игровых персонажей, которые существуют просто потому, что главному герою нужно какое-то окружение. А всякая там вежливость и нормы поведения, положенные «хорошей девочке»… Это как правила игры и способ заработать призы. Или не потерять баллы. В общем, когда вдруг выяснилось, что люди вокруг чувствуют ничуть не меньше, чем я, и чувствуют иногда такое, чего я даже вообразить себе не могу… Это было, мягко говоря, шоком.

— Мир как-то сразу стал слишком большим и сложным, — тихо сказал Крис, и Мэй кивнула.

— Причём резко и неожиданно. Я растерялась и запуталась. И тогда бабушка сказала, что мир, и люди в нём, и все их мысли и эмоции — это один большой узор. Как будто огромное вышитое полотно. И что у каждого в нём — свой цвет и своя нить. И что когда я эту нить почувствую, смогу делать с ней что угодно — хоть перекрасить, хоть узлом завязать… Только потерять не смогу, потому что это моя суть, а её потерять невозможно, даже если я сама не знаю, в чём она заключается. Так что… Как бы ни менялись условия твоей задачи, ты всё равно решаешь её через одни и те же константы. И вот они как раз и есть самое важное. Потому что ты — не ответ. Ты — способ решения.

Мэй замолчала, и Крис тоже заговорил не сразу. Он обдумывал её слова, взвешивал на внутренних весах, примерял, как непривычные линзы.

— Хотел бы я познакомиться с твой бабушкой, — улыбнулся наконец. И пожалел о слетевшей с языка фразе прежде, чем собеседница успела ответить. Улыбка погасла сама собой. — Мне нужно было промолчать, да?

Мэй отрицательно качнула головой.

— Шесть лет прошло. — Тишина ещё немного покружила над ними и снова прервалась негромким, чуть взволнованным голосом: — Она обещала, что когда-нибудь эта сложность перестанет меня пугать, потому что я научусь любоваться узором. И почувствую себя его частью. И, кажется, я только сегодня поняла, что она имела в виду.

Мэй медленно обводила взглядом холмы и небо, реку и город — будто впитывала их, дышала ими и не могла надышаться. И улыбалась мягкой, блестящей от слёз улыбкой. И Крис совсем не чувствовал её страха, потому что для страха больше не было места.

— А ещё она говорила, что нить никогда не обрывается просто так. Что она заканчивается там, где ей нужно закончиться, чтобы узор продолжался, оставаясь гармоничным. И если мы не понимаем, для чего это нужно, то лишь потому, что не можем видеть всей картины. А на самом деле даже самая короткая нить вносит что-то своё. Даже самая короткая нить навсегда остаётся в узоре.

Слёзы склеивали её ресницы, текли по щекам, отражая голубизну неба и радужные солнечные блики.

— Иногда я думаю, что если буду достаточно незаметной, то моя нить не оборвётся дольше. Если есть кто-то, кто создаёт эту картину… Может быть, как только я сделаю что-то по-настоящему значимое, он решит, что я выполнила свою задачу и больше ничего не могу привнести в узор. Или, наоборот, привнесу в него что-то, если моя нить завершится сейчас, какой-нибудь эффектной завитушкой. Особенно если эта завитушка может повлиять на путь какой-то другой нити. Более важной. — Мэй странно усмехнулась. — Но это всё глупости, конечно. Иногда никакого высшего смысла нет. А есть, например, реверсивная гиперфункция поля. Такая дурацкая наследственная болезнь, которую даже диагностировать заранее нельзя. Есть группы риска, и больше ничего. Нельзя предугадать, когда случится приступ. Просто человек отключается — и всё. Пять, десять минут — и его нет. И ты ничего не можешь сделать. Только стоять рядом и смотреть, как его убивает собственное поле. Просто так. Без причины.

Мэй тихо всхлипнула, и Крис коснулся её руки. Просто коснулся — не пытаясь смягчить её эмоции, не пытаясь делиться своими. Как будто вовсе не существовало ни его поля, ни её дара. Коснулся в бесхитростном жесте, от начала времён говорящем одно — самое простое и самое важное.

Я рядом.

— У меня есть причины держаться подальше от людей, Попутчик, — сказала Мэй. — Но я не хочу, чтобы это было нашей последней встречей.

Система координат поплыла, кувырнулась, завертелась юлой. А когда заняла прежнее положение, Крис удивлённо обнаружил, что в ней появилась новая ось.

* * *

— И что ты будешь делать дальше?

Время перешагнуло полуденную отметку. Тени поблёкли и съёжились. Крыша заброшенной шестиэтажки прогрелась так, что с неё пришлось ретироваться вниз, на затенённую пыльную лестницу.

— Отвезу тебя домой и поеду в больницу.

Попутчик спускался с какой-то намеренной медлительностью, будто желая растянуть слишком короткую дорогу, и Мэй всё время хотелось его поторопить. То, что она позволила себе забыть о времени, кололо стыдом. Впрочем, в движениях спутника не было ни скованности, ни болезненной осторожности. Хромота, и раньше-то едва заметная, исчезла вовсе.

— Поговорю с Джин, — продолжал Попутчик. — Расскажу про Тину. Наверное. — Он улыбнулся. — Может, действительно придумаем что-нибудь, что всех устроит. В конце концов, она обещала в случае чего не запихивать меня в стационар и лечить на дому. Надо будет напомнить.

— Ты ведёшь себя как ребёнок, который боится больниц и врачей, — усмехнулась Мэй и получила в ответ карикатурно-многозначительную мину и неопределённо разведённые руки.

— Может и боюсь. Но даже если нет — зачем торчать в больнице, когда у тебя есть личный доктор, готовый подлатать твоё поле как-нибудь за чашечкой кофе?

Мэй с любопытством вгляделась в его лицо и чуть не запнулась о порог, но Попутчик, несмотря на всё своё позёрство, успел подставить руку и помог спутнице безопасно выйти на улицу. Золотая пыль просеянного сквозь листья солнца осыпала его растрёпанные волосы.

— А ты умеешь совмещать приятное с полезным. — Мэй не удержалась от иронии. — Не боишься спровоцировать Ская? Или думаешь, он не заметит твоих скрытых мотивов?

— Эш не идиот и тем более не истерик, — беззаботно пожал плечами Попутчик. — Так что нет, не думаю. И нет, не боюсь. Во-первых, у меня нет никаких скрытых мотивов. А во-вторых, почему это я должен бояться? — Он горделиво выпятил грудь. — Пусть он меня боится! — И тут же рассмеялся, теряя боевой вид.

— Знаешь, мне даже интересно, кто победит, если вы и правда схлестнётесь, — хихикнула Мэй.

— О, это многим интересно! — Попутчика её замечание явно позабавило. — Мне иногда кажется, что всё это журналистское жужжание нужно лишь для того, чтобы столкнуть нас лбами, спровоцировать на какую-нибудь эффектную битву самцов и посмотреть, кто победит.

— А кто победит?

— На самом деле Джин, — усмехнулся Попутчик.

— Это не считается! — заупрямилась Мэй. — Ну давай, смоделируй ситуацию, мне же любопытно.

Он чуть задумался, скользнул ладонью по верхушке малинового куста.

— Если всерьёз… Без поблажек, оружия и амулетов… Думаю, я бы вытянул на ничью. Слушай, давай как-нибудь встретимся при нормальных обстоятельствах? — вдруг предложил он, меняя тему. — А то у нас складывается какая-то нездоровая традиция. Надо бы её сломать.