Мария Демидова – Попутчики (страница 16)
В такие моменты Мэй не могла отвести взгляд от экрана. Она не считала Попутчика привлекательным — под холодным изучающим взглядом его лицо и фигура вовсе не казались особенными. Но тепло, с каким он говорил о своих исследованиях, не давало взгляду долго оставаться холодным. И Мэй вдруг обнаруживала, что ей нестерпимо хочется рисовать этого вдохновенного рассказчика. Его острым подвижным чертам невероятно шёл уголь, и она делала бессчётное количество набросков — зная, что никогда и никому их не покажет.
Маска была пригнана очень плотно — почти вросла в кожу. И Мэй поверила бы этой иллюзии, если бы не случайность.
Боясь помешать разговору, Мэй выждала пару минут и лишь после этого решилась продолжить путь.
Двое стояли у окна и молчали, но молчание это казалось таким густым, что им можно было захлебнуться. Случайная свидетельница плыла сквозь эту напряжённую тишину медленно, с опаской.
Оборотень мягко потрепал собеседника по плечу и, очевидно не найдя других слов, двинулся прочь. Тихо идя следом в надежде обнаружить наконец выход из сложно устроенного здания, Мэй невольно посматривала в сторону — на неподвижную, неестественно прямую фигуру у окна.
Если бы Рэд Рэдли не сбился с шага, будто подавив желание обернуться, Мэй приняла бы фразу, брошенную небрежно, с приглушённым вздохом, за обман слуха…
— Мэй?
Реальность обрушилась калейдоскопом эмоций, звуков и запахов. Ослепила, оглушила, вздёрнула на вершину восторга и тут же погасла, оборвалась перетянутой струной.
— Мэй, ты в порядке?
Обеспокоенное лицо Джо, оказавшегося вдруг совсем рядом, дрожало за радужными переливами наполнивших глаза слёз. А мир был серым и пустым. Вокруг по-прежнему смеялись, танцевали и радовались жизни, но эта радость была настолько чужой, что застревала в горле осколком гранита.
«Это не моё. Я не имею на это права. Я никогда не почувствую этого по-настоящему».
— Пойдём. Давай выйдем на воздух.
Прикосновение было заботливым и оттого почти болезненным. Мэй вырвалась из готовых замкнуться объятий и резко встала. За несколько секунд, понадобившихся сокурснику, чтобы справиться с удивлением, она совладала с лицом и дыханием, привела в порядок осанку и попыталась принять как можно более надменный вид.
— Отличный повод распустить руки, Джо.
Неважно, что обвинение несправедливо. Нет, не так: хорошо, что оно несправедливо. Это гораздо обиднее. Ведь он старается быть галантным, а она…
— Я просто хочу помочь.
И снова руки — уже менее уверенные, но всё ещё готовые поддержать.
А в груди — гулко и темно, как под сброшенным на землю колоколом.
— И заодно — полапать неосторожную девушку. — Вот так. Главное — побольше яда в голосе. — За лёгкой добычей — в другую кассу.
Она отвернулась и зашагала прочь, зная, что он не пойдёт следом. Зная, что грубый удар попал в цель. Зная, но не чувствуя.
Бал шумел вокруг — одновременно навязчивый и равнодушный. Музыка била по ушам. Где-то танцевали, разговаривали, смеялись — будто за толстым стеклом. И Мэй хотелось разбить его, чтобы вновь стать частью живого мира по ту сторону невидимой преграды. Но пустота в груди напоминала: это — чужое. Ты не сможешь быть с ними. Чувствовать с ними. Ты — наблюдатель. Лишний элемент в этой сложной системе привязанностей, тепла, дружеских жестов и глупых нежностей. И когда ты уйдёшь, никто этого не заметит.
«Так почему не сейчас?»
Она шла не разбирая направления. На неё не обращали внимания — задевали плечами, иногда дежурно извинялись и тут же отворачивались, возвращаясь к разговорам. Голоса сливались в раздражающий шум, нестройно ударяющий по нервам. Зал превратился в огромную клетку, в гудящий улей, из которого не было выхода.
«Вырваться. Исчезнуть. Прямо сейчас — пока мир жалит яростно и больно. Пока не страшно».
Мэй плохо помнила, как оказалась в оранжерее. Желая сбежать от Джо, растерянная, заплаканная, она бездумно кружила по залу, и когда праздничная суета сделалась невыносимой, выход оказался слишком далеко, а лестница на балкон — заманчиво близко. Если бы не запертые двери, Мэй скрылась бы в одной из привычных аудиторий, но пришлось остановиться здесь.
Сойдя с центральной тропы, она углубилась в дальнюю часть зимнего сада, осторожно пробралась через переплетения лиан, раздвинула широкие листья преградившей путь монстеры и вышла на уединённую площадку, окружённую живыми стенами папоротников. Маленький искусственный пруд с разноцветными рыбками, обсаженный невысокими кустами азалий; два деревянных стула с резными спинками; волшебный вид на город. Мэй не представляла, кто и для чего обустроил этот оазис, обнаружить который можно было либо случайно, либо, напротив — точно зная, где искать. Но сейчас он был идеальным местом, чтобы скрыться и прийти в себя, не обрушивая ни на кого последствий собственной неосторожности.
Головокружение, вызванное резким перепадом эмоций, почти прошло, но пустота никуда не делась. Мэй помассировала виски, медленно вдохнула свежий вечерний воздух — смакуя, стараясь не упустить ни одной ноты тонкого цветочного аромата.
«Это всего лишь отдача, — напомнила она себе. Подумав, сняла туфли и поставила их на пол рядом с балюстрадой — едва ли её любимые бежевые лодочки с честью переживут падение с четвёртого этажа, если вдруг соскользнут с ног. — Скоро станет легче. Когда-нибудь точно станет легче».
Мэй устроились на широком ограждении балкона, лицом к вечернему городу. Оценила фотогеничность собственных ног на фоне далёкой серой брусчатки. Пожалела, что оставила дома фотоаппарат.
Высота покалывала нервы, мышцы медленно сковывало напряжением. Тело вдруг сделалось жёстким, неподатливым, словно камень, и Мэй представила себя мраморной птицей — неподвижной и бесчувственной. Декоративным украшением, которому никогда не сдвинуться с места. По своей воле — точно нет. В этом сквозила какая-то злая ирония, потому что настоящего страха Мэй не испытывала. Тело реагировало на возможную опасность, но в груди было по-прежнему холодно и пусто. А какой хорошей казалась идея…
Предупреждая Мэй о подобных выходках дара, бабушка рассказывала, что справиться с ними помогают сильные ощущения: смех, нежность, боль… Лучше, конечно, лечиться чем-нибудь приятным, но источники радости, к сожалению, не всегда оказываются под рукой.
Мороженое бабушка обожала и называла его лекарством от всех болезней, кроме, разве что, ангины. Мэй в целом разделяла это мнение, но сейчас одним мороженым явно было не спастись.
Мальчиков универсальным лекарством считала не только бабушка, но и мама. Мэй этот подход отвергала. И надеялась, что её семья никогда не узнает, почему. В конце концов, проверка спорной гипотезы была не лучшей из её идей. Хотя тогда она думала иначе. Шестнадцать лет — не тот возраст, когда легко признаёшь ошибки. В шестнадцать лет ты точно знаешь, чего хочешь от жизни вообще и от каждого её момента в частности. Сомнения и поиски начинаются позднее.
Шестнадцатилетняя Мэй в своих желаниях разбиралась лучше кого бы то ни было. И, пойманная в сети одиночества, зависти и любопытства, подошла к делу со всей возможной ответственностью. Объект для эксперимента она выбирала долго и тщательно — будто вычисляла с точностью до градуса тот уровень тепла, который могла себе позволить. Парень из выпускного класса был привлекателен, не обременён излишней чуткостью, а главное — достаточно популярен, чтобы всегда получать то, чего хочет, и не останавливаться на достигнутом. Мэй позволила ему захотеть. И позволила получить — легко и без видимых сомнений, в квартире его уехавших за город родителей, на идеально мягкой кровати, в окружении спортивных наград, под одобрительными взглядами футболистов с фанатских плакатов.
Продолжения у истории не было. О случившемся никто не узнал, и это устроило обоих. На выпускной участник эксперимента пригласил уже другую девушку, и Мэй сочла этот итог удовлетворительным. Не оплакивать же всерьёз девичью честь, отданную добровольно в обмен на желанный опыт. А то, что сакрального в этом опыте оказалось не больше, чем в зачёте по физкультуре — так разве это не было очевидным? И то, что этот опыт хотелось не просто смыть — содрать вместе с кожей, впитавшей чужие прикосновения, чужой пот, чужое дыхание, — разве это не было предсказуемым результатом и справедливым наказанием?
Воспоминание обдало липким холодом. Вот всё, что тебе дозволено. Хочешь — возвращайся к Джо. Извинись, порыдай на плече, укради клочок нежности и успокой совесть, отдав взамен то, чего он хочет. Только не забудь приготовить пару колкостей напоследок. Ритуал должен быть соблюдён. Связи должны быть оборваны.