Мария Демидова – Попутчики (страница 18)

— Не хочу, чтобы ты делала что-то, о чём пожалеешь. — Ещё один шаг назад. Руки — в карманы. Глубокий, чуть прерывистый вздох. — Или что-то, о чём я пожалею. Мне нужно идти, Мышь. Тебе лучше найти кого-то без аллергии на нестабильные поля. Или перестать себя накручивать, чем бы ты там себя ни накручивала.

Его слова трещали сухими ветками, ломающимися под неосторожной рукой, и царапали чувством вины — за слабость, за нерешительность, за неспособность разобраться с неурядицами без помощи отзывчивых незнакомцев, которым и собственных проблем наверняка более чем достаточно.

Уже позднее Мэй поняла, что эта вина и стала последней каплей.

Попутчик вдруг замер, едва успев обойти декоративный пруд. Обернулся удивлённо. Попытался вдохнуть, но не смог и лишь прижал ладонь к груди, нахмурившись, будто от боли. И бессильно опустился на каменный бортик.

— Что с тобой?

Страх бросил вперёд, но физик бессознательно шарахнулся в сторону, едва не свалился в воду, снова безуспешно попытался вдохнуть, и Мэй отшатнулась, успев заметить в его глазах панику.

«Тактильная чувствительность. Аллергия на нестабильные поля. Не подходить. Не прикасаться. Успокоиться».

Как ни странно, последнее удалось почти мгновенно. Эмоции послушно отступили, мысли сделались удивительно чёткими.

Попутчик, кажется, тоже взял себя в руки. По крайней мере, теперь он дышал — неглубоко, осторожно, сосредоточенно.

— Я позову на помощь.

В конце концов, где-то здесь дежурят медики…

— Нет.

Мэй остановилась, прикованная к месту не то словом, не то взглядом, в котором было что угодно кроме бравады.

— Тебе нужен врач.

Время. Искать дежурного врача, или Джину, или кого-нибудь из преподавателей — это время. Что, если она не успеет?

— Не уходи.

Когда страшно — зови старших. Этот совет казался верным ровно до тех пор, пока однажды Мэй ему не последовала.

— Хорошо. Уговорил.

Когда у бабушки случился приступ, в квартире никого не оказалось, и перепуганная внучка бросилась за помощью к соседям. А когда вернулась в комнату, помогать было уже поздно. И даже теперь — зная, что всё равно ничего не смогла бы изменить, Мэй чувствовала себя виноватой.

Она нащупала в кармане телефон. Позвонить в скорую и спросить, что делать. Не такой уж плохой план.

— Ты же не собираешься прямо сейчас терять сознание, биться в агонии или что-нибудь в этом духе, правда?

Попутчик сдавленно хмыкнул и качнул головой. С натяжкой жест можно было счесть отрицательным.

Воздух вокруг физика плыл и дрожал — будто раскалённый поднимающимся от тела жаром. Что-то подобное Мэй замечала перед экзаменами у излишне ответственных студентов: перенапряжение сказывалось на поле, которое становилось видимым и при этом крайне своевольным, так что если преподаватели ничего не предпринимали, дело доходило и до обмороков, и до летающей мебели…

— Вот и отлично. — Она решительно двинулась в сторону главной аллеи. — Я не ухожу. Недалеко.

Идея была сомнительной, но попробовать стоило. К счастью, нужное растение обнаружилось быстро. Наплевав на запреты, Мэй оборвала с ветки несколько круглых мясистых листьев, похожих на зелёные монеты, и вернулась, переламывая их в кулаке, подцепляя ногтями тонкую кожицу, обнажая изумрудную мякоть. Пространство наполнилось запахом — сильным и свежим, кисловато-мятным. Мэй старательно растирала листья между ладонями, пачкая руки зелёным соком, и ждала, готовая в любой момент бросить нелепую затею и схватиться за телефон.

Сначала она перестала видеть его поле. Напряжённо сощурилась, присмотрелась, чтобы убедиться: нет, не показалось. А потом Попутчик неожиданно чихнул, скривился от боли, вдохнул резко и хрипло, закашлялся, выругался, вдохнул ещё раз, облизнул губы, опустил руку в пруд, провёл мокрой ладонью по лицу и наконец задышал свободно.

— Когда-нибудь, — смущённо улыбнулся он, — я перестану быть самонадеянным идиотом. Но не сегодня.

Ответить Мэй не смогла. Скованные рассудком эмоции порвали путы и навалились на неё всей тяжестью. Она попыталась скрыть дрожь, нервно стряхивая и стирая с ладоней остатки листьев, превратившихся в почти однородную массу.

— Прости, что напугал.

Он казался растерянным, смотрел тревожно и виновато, и этот непривычный вид сбивал Мэй с толку. Странный приступ оборвался так же быстро, как начался, и эмпат не решалась поверить, что он не повторится. А если бы остроцвет не помог? Снять напряжение перед экзаменом — одно дело, но это… А что, если он помог только на время? Сейчас запах окончательно выветрится, и…

— Всё уже хорошо. Честно.

Она ожесточённо теребила пальцы, втирая в них остатки целебного сока. Какое-то время Попутчик наблюдал за её движениями молча, а потом вдруг поинтересовался с напускной весёлостью:

— А что это за дивная трава? Только не говори, что у нас в универе официально выращивают наркоту.

Мэй всмотрелась в его лицо: ироничный прищур, скептически поджатые губы; растрёпанная чёлка сбита набок так, что видны едва наметившиеся вертикальные морщинки между бровями; тонкий шрам на левой щеке — белая линия на почти такой же белой коже. Эта бледность осталась единственным напоминанием о только что миновавшем приступе. Возможно, единственным, которое Попутчик не смог скрыть?

— Ты всегда говоришь ерунду, когда пытаешься кого-то успокоить?

— Обычно это работает. А я люблю эффективные методы. Но сейчас мне правда интересно. В конце концов, я должен знать, к каким побочным эффектам готовиться.

К собственному удивлению, Мэй улыбнулась. Страх отступал, а вместе с ним уходило что-то ещё — будто растворялся жёсткий каркас, бывший одновременно опорой и орудием пытки. Мэй вдруг почувствовала себя мягкой и слабой — и эта слабость казалась успокоительной. Если признать, что у тебя закончились силы, можно с чистой совестью позволить себе передышку…

— Это не наркота. — Она устало опустилась на стул и чуть склонила голову, продолжая беззастенчиво рассматривать Попутчика. Он отвечал ей взаимностью, и этот равноценный обмен изучающими взглядами не давал ситуации сделаться неловкой. — Лёгкий нейролептик полевого действия. Структурирует поле, за счёт этого балансирует полеэмоциональную связку.

— Удобная штука.

Сидя на узком и, очевидно, неудобном бортике пруда, Попутчик вынужден был смотреть на собеседницу снизу вверх, но при этом держался удивительно легко и естественно. Он чуть подался вперёд, подогнув ногу и обхватив её руками. Любопытство в его взгляде становилось всё менее наигранным.

— На экзаменах — просто незаменимая, — кивнула Мэй. — Жаль, действует недолго и только два-три раза. Потом организм приспосабливается, и эффект пропадает. И это всё-таки не лекарство. Симптомы снимает, но, если проблема серьёзнее, чем банальный стресс, лучше разобраться, что не так, с врачом посоветоваться…

Попутчик досадливо закатил глаза.

— Хотя бы ты не читай мне нотаций, а? Сказал же: всё нормально. Я сам знаю, что не так, и врач мне не нужен.

— Ну да. С таким подходом — разве что патологоанатом, — усмехнулась Мэй. — Чтобы два раза не напрягаться. И всё-таки: почему ты так уверен?

Попутчик промолчал. Но Мэй и не ждала, что он ответит. В конце концов, у неё не было никакого права лезть ему в голову. Это его жизнь, и у него наверняка есть какие-то причины, чтобы распоряжаться ей именно так — помогать отчаявшимся девицам с нестабильными полями, например…

— Спасибо, — произнёс наконец Попутчик — с улыбкой, но без малейшей иронии. — За помощь.

— Тебе спасибо. Не знаю, почему ты здесь оказался, но одна я бы точно свихнулась.

— Бывают моменты, когда сидеть в одиночку на балконе четвёртого этажа — самая дурацкая из всех возможных идей. А я знаю толк в дурацких идеях… Поиграем в правду, Мышь? — вдруг спросил он и добавил с какой-то странной вдохновенной поспешностью: — Мы, вроде, неплохо сработались как безответственные попутчики. Предлагаю продолжить. Я отвечаю на твои вопросы, ты — на мои. Честно, без увёрток и хитростей.

— Зачем мне это? — осторожно уточнила Мэй, не до конца понимая, к чему он клонит.

Попутчик пожал плечами.

— Ты задала вопрос. Если ответ «Не твоё дело» тебя устроит, то, конечно, совершенно незачем.

«Безответственные попутчики, значит…»

Мэй медлила. Одно дело — взаимовыручка и ничего не значащая болтовня. И совсем другое — прямой призыв к откровенности. И обещание ответного жеста. Едва ли Мэй могла решить, что пугало её больше. Она пыталась представить, о чём Попутчик может спросить, какую сторону её жизни захочет вытащить на свет. И можно ли будет уклониться от ответа, если он решит заглянуть слишком глубоко? И хочет ли она уклоняться? И как глубоко готова заглянуть сама? В себя — и в него?

«Зачем мне это? — мысленно спрашивала Мэй. — И зачем это ему? О чём он хочет спросить? Или о чём хочет рассказать?»

Ей казалось, что здесь и сейчас совершается какая-то важная сделка. Что решение, которое она примет, определит не только финал этого вечера, но и что-то иное, куда более существенное. Потому что, как бы ни относился к этой идее Попутчик, для Мэй согласие будет означать полное принятие правил игры. Иначе зачем соглашаться?

А физик, между тем, ждал ответа — с терпением, не предполагавшим и намёка на шутку. Не торопил — будто хотел убедиться, что решение будет обдуманным. На его лице читался неподдельный интерес. Ожидание. И что-то ещё. Какое-то смутное беспокойство — едва уловимое, может — чудящееся?