Мария Чершинцева – Психоанализ: на любителя. Вводный курс в историю и теорию психоанализа (страница 5)
Мы будем говорить отдельно об истерии и сложностях, с ней связанных[32], но сейчас важно отметить, что именно со случая Анны О., который Фрейд классифицировал как случай истерии, начинается психоанализ. Дело не только в том, что сама история болезни была яркой, но и в том, что пациентка дала своим врачам описание базовых концепций психоанализа до того, как они были научно сформулированы: идея о психическом как «внутреннем театре», свободные ассоциации и метод «лечения словом».
Психоаналитик Джойс Макдугалл пишет об этом так: «Театр как метафора психической реальности обязан знаменитой пациентке Брейера Анне О., чье лечение дало Фрейду множество его первых блестящих озарений относительно работы бессознательного. К счастью для науки, Анна О. не реагировала на гипноз, которым Брейер сперва пытался ее лечить. В некотором смысле это она учила психиатра, как проводить ее лечение. Рассказывая Брейеру о своих беспрестанных фантазиях и прочих свободных ассоциациях, она ссылалась в своих сообщениях на „свой личный театр“. Обнаружив, что многие из ее тяжелых истерических симптомов (глухота, нарушения зрения и мышечные параличи) исчезли после того, как были, по выражению Брейера, „выговорены“, Анна О. окрестила этот доселе неслыханный метод „лечением разговором“. В иных случаях, поскольку лечение разговором, казалось, освобождало ее от множества мыслей и чувств, загромождавших ее сознание, она называла его „прочисткой дымохода“»[33].
В общем, у психоанализа, как видно, двойное авторство. И второй тут – не Брейер, а Берта Паппенгейм. Ничего удивительного. Сам дух психоанализа предполагает, что каждый пациент уникален и нет однозначно заданного шаблона в психоаналитическом лечении. Психоанализ рождается только в процессе психоанализа, а в формальном описании его, в общем, и не существует. Вот почему для того, чтобы быть психоаналитиком, нужно быть художником от психоанализа, владеющим правилами как инструментом, кистью (а не ремесленником, защищающимся лишь сухой догмой)[34]. На первый взгляд это сложно понять, еще сложнее это доказать, в разы сложнее – быть психоаналитиком. Но чем глубже вы погружаетесь в метод, тем яснее ощущается его суть.
Открытие метода
Как таковой точной даты открытия метода «свободных ассоциаций» нет. Можно сказать, что Фрейд формулировал его в течение нескольких лет (1892–1895), наблюдая за постепенно разъясняющимися фактами о функционировании психики и экспериментируя. Не сразу, но он отказывался от гипноза, задавания вопросов, настаивания на нахождении однозначно верных ответов на них и т. д.
В случае Анны О. центральным моментом лечения стала реконструкция той ночи у постели отца, когда она задремала, а после, почти проснувшись, начала галлюцинировать: вместо знакомого лица она увидела череп, а по кровати ползла змея. Рука, которой Анна опиралась о спинку стула, онемела. Девушка пыталась молиться, но в голову ей пришли только английские слова. Позже в течение некоторого времени симптомы развились не только в галлюцинации, но и в спастический паралич трех конечностей (с контрактурой[35] и отсутствием чувствительности), в разнообразные расстройства речи (она не могла говорить на немецком языке, выбирая английский, итальянский или французский) и зрения, в отвращение к пище, нервный кашель (тогда семья и обратилась за помощью к Брейеру) и в конце концов в два состояния сознания, в одном из которых она была капризной и агрессивной, а в другом – относительно нормальной, хоть и тревожной взрослой девушкой[36]. Мы можем видеть, как из зерна травмы выросла разветвленная картина симптомов: из онемения руки – нервный паралич конечностей, из просонного состояния – путаница в восприятии реальности, времени (из остатков сна – галлюцинации), и даже два состояния сознания – как ночное и дневное. Симптомы ухудшались, пока не происходила терапевтическая беседа и корень симптома не находился. Так продвигалось лечение – лечение выговариванием.
Если попытаться представить себе картину поведения Анны О. в период болезни, то яркость всех проявлений ее состояния вполне была бы соотносима с триллером об одержимости дьяволом, только вместо священника там был бы психиатр. Она разве что не зависала в воздухе, но все остальное сделало бы фильму хорошую кассу. Тем интереснее, что в своих записях подопечная дает всему произошедшему определение: «Она играла с ними в женские игры». Что бы это ни значило, состояние Анны О. ухудшилось после того, как ее лишили возможности дежурить ночами в комнате отца, а во время обострения симптомов ежедневно (после переезда на дачу – один-два раза в неделю) беседовал мужчина-врач Брейер. В историю этот случай также внес мужчина, Фрейд. Женщина «играет в какие-то игры» с мужчиной, иногда это приводит к психозу и тяжелым конверсионным симптомам[37]. Удивительно, что Брейер парадоксальным образом вытесняет сексуальный компонент в поведении Анны О., отмечая отдельно «полное отсутствие каких-либо сексуальных интересов; больная, в жизни которой я был настолько хорошо осведомлен, как вряд ли это было доступно кому другому, никогда не испытывала в жизни любви». Это при том, что завершение лечения сопровождалось галлюцинаторным появлением ребенка от доктора Брейера. Жена Брейера оказалась здесь чувствительнее, испытывая ревность. И только Фрейд сказал прямо, что у истерии должны быть сексуальные корни. Поскольку прямой и естественный путь для сексуальности по каким-то причинам оказывается закрыт, на сцену выдвигаются самые яркие, пугающие, но и привлекающие особое внимание «декорации» (не только симптомы, но и формы сублимации – заставляющие писать статьи, делать доклады… открывать психоанализ). В случае Анны О. симптомы, иллюстрирующие главный ее фантазм, таковы: после ночей у постели отца появляется «ребенок» от врача (заместителя отца). Этого «ребенка» Брейер отвергает, и Анна О., Берта Паппенгейм, навсегда разворачивается в сторону женщины[38].
Сексуальность и одиночество
«Я относился к моим открытиям как к более или менее безразличному научному материалу и рассчитывал встретить такое же отношение и со стороны других. Только тишина, воцарившаяся после моих докладов, пустота, образовавшаяся вокруг меня, намеки в мой адрес заставили меня мало-помалу понять, что если утверждаешь, что сексуальность играет определенную роль в этиологии неврозов, то не рассчитывай на такое же отношение к себе, как при других научных докладах. Я понял, что с этого времени я принадлежал к тому сорту людей, которые, по выражению Геббеля, „нарушили покой мира“. <…> Я решился поверить, что на мою долю выпало счастье открыть соотношения особенно важного значения, и нашел в себе готовность подвергнуться участи, которая иногда связана с подобным открытием»[39], – так описывает Фрейд ситуацию, сложившуюся для него неприятным образом с самых его первых психоаналитических открытий. Эрнест Джонс, его биограф, лично знавший Фрейда много лет, описывает его скорее как смущающегося и деликатного человека, не имевшего желания манифестировать идею сексуальности плакатно. Время первых идей Фрейда было довольно-таки далеко от случившейся в ХХ веке сексуальной революции, поэтому нам, наверное, сложно сейчас представить, насколько трудно было ему говорить о том, что для нас является вполне естественным, с каким культурным сопротивлением он столкнулся. Хотя и сейчас, и всегда – о сексуальности говорить сложно. Но Фрейд не отступал. Он уже хорошо знал цену «быстрым сенсационным открытиям»[40], потому, обжегшись на молоке, к этиологии неврозов подходил медленно и основательно, проверяя в теории и доказывая на практике каждый шаг своего исследования.
Это интересно, что, к примеру, нас совершенно не задевает дантовская L’amor che move il sole e l’altre stelle[41], но так или иначе фрустрирует фрейдовская теория либидо. Хотя Фрейд всего лишь взял давно известную и принятую идею любви (начиная с платоновского учения об Эросе) и просто-напросто приблизил ее к реальности человеческой жизни и субъективных переживаний. Да, возможно, идея идеализированной любви, видимой философами где-то далеко и высоко, не так нас смущала, как собственная вполне реальная сексуальность, наполненная страстями. Но если любовь движет всей Вселенной, почему она не должна руководить и нашими психическими процессами? Весь психоанализ – о любви, потому что сексуальность – тоже о любви в очень разных ее формах, не только зрелых, но и инфантильных, вытесняемых, изгоняемых из сознания культурного человека.
Будучи ученым и практиком, Фрейд делал свои открытия, именно наблюдая за симптомами пациентов и внимательно слушая последних. Что уж тут поделать, если так или иначе большинство симптомов разрешалось, когда прояснялся их скрытый сексуальный компонент? Просто до Фрейда никто ясно это слышать как будто бы не хотел. Первые пациентки – в основном это были женщины – и самоанализ открыли Фрейду то, что он назвал психоанализом: эдипов конфликт, теорию влечений и инфантильную сексуальность. Когда Эмми фон М. (Фанни Мозер) произнесла на сеансе: «Оставайтесь на месте! Не говорите ничего! Не трогайте меня!»[42] – метод был окончательно сформирован. Наблюдая за этой пациенткой, ассоциировавшей достаточно свободно без надавливания на лоб, без помогающих (внедряющихся по ее ощущениям) вопросов аналитика, Фрейд постепенно отказался от рудиментов гипнотического внушения и со всеми остальными пациентами, дав им свободу символизировать так, как ведет их бессознательное.