Мария Чершинцева – Психоанализ: на любителя. Вводный курс в историю и теорию психоанализа (страница 4)

Образованием Фрейда занималась мать, пока ее не сменил отец, Якоб, хотевший видеть в сыне успешного молодого человека. Зигмунд не разочаровал его, в девять лет поступив в гимназию (на год раньше обычного возраста). Растили ли его вундеркиндом? Фрейд нигде не говорил об этом прямо, однако в воспоминаниях остались краткие свидетельства, детали, говорящие об особом статусе мальчика среди его сиблингов[14]. Для занятий Зигмунду выдавалась керосиновая лампа, а не свечи, как всем остальным, а чтобы он не отвлекался от учебы, другим детям не разрешалось музицировать в часы его домашних занятий. Надо сказать, что нелюбовь к инструментальной музыке Фрейд сохранил на всю жизнь, что позволяет предположить обычное между детьми желание «насолить» родительскому любимчику «совершенно безобидной» игрой на фортепиано.

Конечно, Фрейду было важно, как отец оценивает его успехи. Возможно, и этот мотив, помимо желания поскорее разбогатеть и взять в жены свою возлюбленную Марту, повлиял на печальную недальновидность ранних научных исследований Фрейда – лечебное действие экстракта листьев коки было в итоге выявлено только в анестезиологии, а сам Фрейд – раскритикован коллегами за использование наркотического вещества в лечении больных. Биограф Фрейда Эрнест Джонс приводит случай, когда Фрейд обращается за помощью к коллегам К. Коллеру и Л. Кёнигштейну, чтобы вылечить глаукому отца: «Во время операции Коллер вскользь заметил Фрейду, что в данной процедуре принимают участие все лица, которым медицина обязана открытием анестезирующего свойства кокаина. Фрейд наверняка был горд тем, что смог помочь и доказать отцу, что в конце концов из него что-то вышло»[15]. Конечно, Фрейд был молод и, как многие другие ближе к тридцатилетнему возрасту, искал денег и славы. Но к тому моменту он уже был ученым, и в его желании найти быстродействующий «волшебный эликсир», как и в его научной слепоте, несомненно, могли быть какие-то более глубокие мотивы. Слепота – то, что позже войдет в круг символов эдипова конфликта: именно как одновременная способность и неспособность видеть инцестуозные мотивы в семейных отношениях. Фрейд слепо шел за идеей о чудо-лекарстве, помогая исцелить отца от слепоты, невесту – от депрессии и горячо любимого друга – от морфиновой зависимости. Психоаналитик в этом месте глубоко задумается.

Почему же Фрейду пришла в голову идея «изгнать дьявола с помощью Сатаны»[16]? Чуть позже мы поговорим о «крушении в момент успеха» и его связи с невозможностью мальчика выиграть в эдипальном поединке с отцом. А сейчас важно еще раз напомнить, что фигура отца была для Фрейда сложной, поскольку была составной – в ней соединились отец и старший единокровный брат, который по возрасту вполне мог быть отцом Зигмунду. То есть и эдипальная конкуренция в этом случае должна была быть большей и отягощенной к тому же конкуренцией сиблинговой.

Друг

Мы не можем знать наверняка, верна ли наша гипотеза о судьбоносной роли брата Филиппа, но знаем о сложностях Фрейда в дружеских отношениях. Эти сложности происходили из различных источников, но довольно часто дружба прекращалась (иногда – трагически) или оборачивалась враждой. Брат Филипп – друг Фляйшль – друг Флисс.

Эрнстом Фляйшлем фон Марксовом, молодым врачом-ассистентом великого Эрнста фон Брюкке[17], одаренным ученым, Фрейд восхищался[18]. При этом очевидно, что Фляйшль занимал то самое желанное место для Фрейда – место ассистента Брюкке[19]. Их дружба развивалась на фоне творческого личностного расцвета и постепенного угасания Фляйшля от последствий, по-видимому, несвоевременного лечения[20]. Наконец обретя заветного друга, к которому он даже в шутку просил не ревновать свою невесту Марту, Фрейд и предположить не мог, что станет свидетелем его ужасающего заката. Будучи врачом, он пытался излечить Фляйшля, но при этом как будто не замечал очевидного: друг угасал на его глазах, а лечение не помогало, а усугубляло и без того катастрофичную ситуацию. Вряд ли Фрейд мог помочь, да и дело было не только в препаратах, которые Фляйшль принимал в невероятно больших дозах, а скорее в том решении, которое уже было принято им и на которое Фрейд никак не смог повлиять[21]. Однако вину за произошедшее Фрейд пронес через всю свою жизнь. Вина – то, что делает эдипальный конфликт особенно сложно переживаемым[22].

В 1896 году Фрейд сближается со своим коллегой и общим с Брейером другом – Вильгельмом Флиссом, врачом-отоларингологом. К тому моменту отношения с Брейером, много значившие для Фрейда, сильно ухудшились[23], и Флисс стал тем собеседником, в котором всегда нуждался Фрейд, – равным, но более авторитетным[24], строгим в научных рассуждениях, но абсолютно свободным в своих фантазиях. В то время прошел уже год, как Фрейд описал концепцию переноса (в «Исследованиях истерии», 1895), однако пока что не спешил применить ее к себе самому (до начала самоанализа еще полтора года – полтора года восторженной дружбы и усиливающегося невроза). Иначе как переносом важной, авторитетной, любимой фигуры сложно объяснить эти отношения, продлившиеся около десяти лет и закончившиеся внезапно, как будто с глаз сорвали повязку. Фрейд действительно видел и не видел всего того в идеях Флисса, что позже будет отнесено чуть ли не к психопатологии[25]. Возможно, сыграла роль и ситуация непонимания и непризнания, в которой находился Фрейд – обладатель «безумных», по мнению современников, идей о сексуальной этиологии неврозов. Насколько ценным было обретение единомышленника-ученого, уверенного в своих рассуждениях вне зависимости от оценки окружающих? Эта же уверенность стала причиной конфликта и последующего вскоре завершения отношений: как только Фрейд оказался способен дискутировать с другом по поводу научной работы, так тут же Флисс воспринял это как нападки и угрозу. Восторженное отношение друг к другу сменилось идеей преследования, кражи (у Флисса) и резким отторжением (у Фрейда). Однако начало самоанализа и формулировка основ психоанализа – и в теоретическом, и в методическом смысле – пришлись на пик этой дружбы. Именно в переписке с Флиссом Фрейд сформулировал движущую силу эдипального конфликта: враждебность к родителю своего пола и влечение к родителю противоположного, а также «великий секрет» (из которого позже родится «теория первофантазмов») – фантазм «о соблазнении». Отношения с Флиссом стали новой сценой, на которой разыгрались детские конфликты Фрейда, и только здесь он смог проанализировать их и описать. Эдипальная любовь и вражда показали себя на этой сцене ярко, а с окончанием самоанализа ушел и перенос, обнажив реальное положение дел в случившейся дружбе. От Флисса Фрейд заимствует термин «сублимация» – трофей и поощрительный приз эдипальной борьбы.

В биографии Фрейда Джонс пишет: «Фрейд, безусловно, обладал умственными способностями, однако запутанная природа семейных отношений дала сильный толчок для пробуждающегося ума, роста любопытства и интереса. С ранних лет он был вынужден решать запутанные и в высшей степени эмоционально значимые для него проблемы. Сложность этих проблем следует подчеркнуть особо, пытаясь представить себе их воздействие на духовное развитие ребенка. Когда позднее Эммануил заметил ему, что их семья состоит из трех поколений, Фрейд нашел данное замечание проясняющим»[26]. Джонс также полагает, что нежелание адресовать отцу агрессивные импульсы заставило Фрейда выбрать ему на символическую замену брата Филиппа, и потому позднейшее открытие враждебности к реальному отцу имело такой невероятный эффект инсайта для Фрейда.

Кроме того, разница поколений отца и матери символически восходила к мифу об Эдипе, родители которого также имели большую разницу в возрасте (что и позволило Эдипу взять в жены Иокасту, свою биологическую мать). Так в лоне семьи создалась среда и годящаяся для развития невроза, и создающая питающий субстрат для дальнейшей сублимации. Пока был жив отец, ни то ни другое не проявляло себя так ярко, как после его ухода. Но с его смертью Фрейд-Эдип был вынужден решить самый главный в этой ситуации символический вопрос: «Виновен или нет?»

Психоанализ в лоне истерии

Историю психоанализа принято рассказывать, начиная с первых открытий Фрейда, – что верно, однако жизнь обычно не укладывается в энциклопедический формат. И психоанализ учит именно этому – живая история куда важнее и точнее сухого описания фактов, куда драматичнее причесанного и отредактированного абзаца в исторической книге. Суть психоанализа в том, что вы делаете субъективный вывод из всего, что узнаёте о нем, – вы делаете этот вывод, и, каким бы он ни был, вы уже проделываете важную для психики работу. Это все, что нужно, остальное – интеллектуальное понимание – идет бонусом.

У постели отца

С проведенной у постели умирающего отца ночи начинается история болезни Анны О. Ей 21 год – девушке, воспитанной в состоятельной ортодоксальной еврейской семье, знающей несколько языков и вообще высокоинтеллектуально одаренной (что, судя по замечанию ее лечащего врача, Брейера, и не дало ей ответить на лечение гипнозом), подруге невесты Фрейда, знакомой его сестры Анны. На тот момент Фрейд был ассистентом Брейера и с большой долей вероятности мог участвовать непосредственно в ее лечении. Хотя сама Анна О. называла его позже «этот наглый друг, с которым я никогда не была знакома, этот Фрейд»[27] – слова из записанного Бертой много позже сна, в котором она говорит о себе в третьем лице и множественном числе[28]. Случай Анны О. часто переосмысливался со времен Брейера/Фрейда, и из страдающей истерией героиня все чаще превращалась в больную с куда более тяжелым недугом – шизофренией или диссоциативным расстройством личности. Однако в 1881 году еще не существовало слова «шизофрения»[29]. Ошиблись ли врачи, ошибся ли Фрейд? Сам он считал ошибкой Брейера отъезд последнего (и завершение лечения пациентки)[30], когда у Брейера в руках «оказался ключ, открывавший „путь к Матерям“, но он уронил его»[31]. Речь идет об открытии переноса, в рамках которого пациентка фантазировала о беременности от врача (а за его фигурой – отца), и верная интерпретация ее симптома могла дать серьезный прогресс в длившемся уже около двух лет лечении. Но и психоанализа на тот момент еще не существовало.