Мария Чернышова – Время скитальцев (страница 48)
— Я сказал ему тогда, что все устают, — словно углубившись в воспоминания, произнес Дарте Форга. — Люди, звери, камни. Само время может устать и расплавиться в песочных часах на такой вот жаре…
А ведь он говорит совсем иначе, чем Черныш, в который раз подумала Эрме. Иначе, чем вся его родня, бубнеж которой она слышала вокруг камня с ночеглазкой. Речь легче и плавнее, язык много богаче, и этот выговор… что-то скользнуло и исчезло в выговоре.
— Откуда ты взялся, Дарте Форга? — задумчиво спросила она.
— Из тумана, госпожа, — ответил он. — Ибо прошлое есть туман непроглядный. Тебе нужно идти, госпожа. Скоро солнце начнет печь. Ты сочла наши вины и решила, каково искупление?
— Да, решила, — Эрме тяжело встала с земли. Перед глазами потемнело, голова пошла кругом, и она упала бы, не вцепись в плечо Тадео. Тот поспешно поддержал ее, в свою очередь поднимаясь на ноги. Старик молча ждал.
— Слушай, Дарте Форга. Первое — отныне твои люди должны приглядываться к тому, что растет в этих лесах. Если кто-то заметит растение, которое вам показали, вы не должны дотрагиваться до него, но должны тотчас уведомить джиора наместника. Тотчас, ты понимаешь⁈
— Псы сделают это, — легко ответил Дарте Форга.
Не то что бы Эрме была уверена, что это принесет плоды, но откуда-то ночеглазка здесь взялась…
— Второе: если в лесу появятся новые люди и начнут шататься поблизости от «скорлупки» или произойдут странные события, ты также сообщишь об этом.
— Насколько странные? — уточнил Дарте Форга.
— Такие, что пересекают границы привычной странности!
— Псы сделают это, — с явным облегчением произнес старик. Наверно, он решил, что легко отделался. Зря.
— И третье: ты отыщешь Висконти. Ты проследишь его пути и выяснишь, почему он покинул скалу и что намеревается делать. И будешь следовать за его отрядом, пока тот не покинет пределы Тиммерина.
Дарте Форга прикусил губу и отвел взгляд в сторону, но Эрме успела заметить тоскливое выражение его глаз. Старик смотрел на вершины деревьев, на едва различимое зеркало озерной воды, на пустынное выжженное небо, на красные скалы. И молчал.
Он боится, подумала Эрме. Самого Висконти? Черного Трилистника? Чего-то еще? Сильно боится.
Голова снова начала кружиться. Царапины на лице горели.
— Псы сделают это, — почти шепотом, словно опасаясь собственного слова, проговорил Форга и повторил уже громче. — Да, сделают. И тогда ты госпожа отдашь псам лес?
— Земли Тиммерина вправе жаловать лишь герцог, — ответила Эрме. — Служи честно, Дарте, и Саламандра попытается решить дело в твою пользу.
Такой ее ответ вряд ли пришелся по нраву старику, но он вынужден был проглотить возражения молча и лишь склонил голову, когда они наконец направились прочь от поляны к спуску.
На полпути Эрме обернулась.
— Дарте Форга! — окликнула она. — Здесь на скале есть место, где черные камни стоят тесно, словно частокол или лабиринт?
Старик удивленно покачал головой.
— Нет, госпожа. Камни Ламейи красны, как кровь, либо, серы, как сумерки. Я не встречал ничего подобного.
Отчего-то она так и думала.
— До краев! — велела она, и Тадео уже заметно нетвердой рукой разлил по бокалам вино, на сей раз густого рубинового оттенка.
Они устроились в гроте на краю бассейна. Тадео стянул сапоги и опустил босые ноги в воду. Расшитый золотой нитью нарядный черный дублет был небрежно наброшен на плечи статуи юноши с птицей. Эрме полулежала на покрывале, опираясь на локоть.
Если прислушаться, можно было различить, как в замке еще вовсю гремит музыка. Здесь же лишь плескала вода, да иногда слегка потрескивали фитильки светильников.
Третьей в компании была Вероника. Куница забралась прямо в поставленное на пол оловянное блюдо и, вертясь и издавая урчаще-мурчаще-рычащие звуки, уминала сырую тушку куренка — только косточки трещали. Иногда она прерывала свой ужин, чтобы ожесточенно почесаться — большей частью об колено Тадео, которое уже лоснилось от жира. На Эрме она не обращала ровным счетом никакого внимания.
Зверек ждал на Диком мысу, сидя на нависающей над камнями веткой пинии. Вероника спрыгнула прямо на плечо Тадео и мгновенно юркнула к нему за пазуху. Там она и проспала весь обратный путь по озеру. Плакальщица не встретилась, Крамер зря озирался, стоя на носу фару.
— Вовремя мы удрали, — заметила Эрме, уловив новый взрыв музыки.
Тадео рассеянно кивнул. Он так толком и не пришел в себя после мерзкого утреннего приключения. Эрме и самой этот вечер дался куда как непросто.
…Они вернулись в Тиммори после полудня — грязные, измученные, голодные и покрытые царапинами. В замке вовсю суетились слуги, заканчивая приготовления к приему.
Времени на то, чтобы привести себя в пристойный вид, оставалось в обрез. Эрме пребывала в каком-то отупевшем состоянии сознания.
— Сделай что-нибудь, — приказала она Терезе, вползая в свои покои и прямо в одежде падая на кровать — Только молча!
Камеристка с шумом всосала поглубже в грудь готовые сорваться слова, разглядывая здоровенный кровоподтек, украшавший лоб хозяйки, ее обгоревшее лицо, распухшие губы, царапины и грязный кокон бинта на правой руке.
— Платье какое? — сквозь зубы на змеиный манер прошипела она.
— Зеленое, — простонала Эрме. — И кружевную накидку…
Она опустила голову на подушку и закрыла глаза. Тереза постояла, посмотрела, да и пошла прочь из комнаты. Молча.
Было слышно, как она рычащим шепотом понукает слуг в коридоре, требуя того, сего и, кажется, луну с неба. После звуки стали отдаляться…
Счастье дремоты было недолгим: вскоре Тереза вернулась и без церемоний взялась за процесс превращения беспутной бродяжки в светскую даму. Эрме поняла, что лучше не сопротивляться и механически подчинялась указаниям.
— Все, — возвестила окончание мучений камеристка. — Управилась, слава Благим.
Эрме, сидя в кресле перед зеркалом, с усилием разлепила веки. Результат был вполне приличен, а учитывая скорость, так и вовсе блестящ. Цвет лица, конечно, темноват, но в зале, при свечном пламени, сойдет. Кружевная накидка и выпущенные на скулы пряди волос неплохо маскировали царапины, даже синячище удалось замазать и прикрыть. Но вот сонно-тягучее выражение лица не спрячешь…
— Экая унылая физиономия, — проговорила она, зевнув. — Так и вино станет уксусом. Принеси там, в сундучке…
Тереза поджала губы, но, естественно, не посмела спорить. Она принесла требуемое — плоскую деревянную коробочку — держа двумя пальцами, будто тащила в выгребную яму пойманную в доме мышь.
— Это который раз уже? — положив коробочку на стол, спросила она.
— Не твое дело, — ответила Эрме. — Четвертый. Или пятый. Не помню.
— То-то и оно, — проговорила Тереза. — Сами говорили, что нельзя так часто. Сами пьете…
— Так надо, — Эрме торопливо бросила горько-кислую пилюлю в рот и, морщась, проглотила. — Дай воды.
В двери постучали. Вошел джиор наместник, светясь вышивкой парадной одежды и царапинами по щекам.
— Там полон зал гостей, — угрюмо сообщил Тадео. — Можно я здесь спрячусь?
— Вот еще, — ответила Эрме, — я что, одна должна мучиться? Давай, вынимай меня из кресла — сама я что-то никак.
Она протянула ему правую руку, еще без перчатки, и Тадео пораженно уставился на ее пальцы.
— Эрме! Рука…
— Да, рука, — подтвердила Эрме. — Нет, я не знаю, что случилось. Не смотри так. Правда, не знаю…
Когда Тереза, скрипя зубами, размотала серый от пыли кокон, то Эрме приготовилась увидеть нечто неприятное, но увидела нечто необычное.
Ожогов не было. Посреди ладони привычно темнел старый шрам, но там где должны были россыпью красоваться волдыри, лишь блестели розоватые пятнышки новой кожи. Эрме долго таращилась на такое диво, но потом решила, что обдумает это на свежую голову. Не сейчас. Может быть, завтра.
— Идем, — решила она и все же попыталась подняться сама. Удалось — не иначе пилюли уже начали делать свою работу.
Они сошли в зал, и вечер покатился предписанным чередом.
Она произнесла все положенные заздравные речи, протанцевала с достаточным числом почтенных пожилых дворян и даже рискнула кое с кем из молодых, говорила о политике и погоде, даже что-то ела — правда, не слишком запомнила, что именно. Она улыбалась, но перед глазами все еще неотступно стояли красные обрывы и лицо Николо Барки с темной пеной, стекающей с губ.
Наконец, когда речи стали громче, юнцы развязнее, девицы улыбчивее, а музыканты, после поднесенного по традиции кубка с горячим гвоздичным вином, отерли пот и перешли с благопристойного анделя на быстрые фоскиры, Эрме переглянулась с Тадео и величественно встала, предоставив гостям вовсю развлекаться самостоятельно. Судя по всему, справлялись они отменно.
А здесь было так прохладно, так спокойно… даже урчание Вероники уже не раздражало.
— Не боишься головной боли? — предупредил Тадео, протягивая ей бокал.
— Мне все равно будет дурно, — отмахнулась Эрме. Пилюли — изобретение маэстро Руджери — могли, наверно, поднять мертвого: на два-три часа и с неизбежными мерзкими последствиями полного распада. Что за дикую смесь создал учитель, Эрме так и не распознала, а сам Руджери лишь посмеивался и обещал, что когда-нибудь отпишет ей секретный состав по завещанию. Тереза была права: она слишком злоупотребляет этим средством, но если завтра все равно будет несладко, то пусть уж сегодняшний вечер удастся.