Мария Чернышова – Время скитальцев (страница 47)

С кручи посыпались камешки. Эрме повернула голову на звук.

— Это еще кто? — почти простонала она.

Люди. Они шли черными тенями, подымаясь по круче, возникая из-за зарослей ржаволиста. Они казались порождениями этой чернильной душной ночи, внезапно очутившимися под солнцем.

Человек тридцать или около того. Мужчины, подростки, женщины — все одинаково грязные, запыленные, одетые бедно и неряшливо. И все поголовно вооруженные. Такого собрания разномастного старого железа, пожалуй, не нашлось бы и на сборе городского ополчения.

Появившийся с другой стороны поляны Крамер, не тратя слов, вытащил чикветту и пошел навстречу. Лицо его стало злым — капитан явно решил, что сейчас отыграется за все неудачи своего пребывания на Тиммерине. То, что он один против по меньшей мере десяти мужчин, его совершенно не волновало. Зато здесь было все понятно: бой, железо, кровь.

— Это Форга, — с легким беспокойством сказал Тадео и, возвысив голос, приказал:

— Капитан, оружие лишнее!

Крамер и не подумал повиноваться. Он нацелил чикветту на предводителя всей компании — тяжелого коренастого детину, вооруженного здоровенной рогатиной — с такой в самый раз идти на медведя, не то что на одинокого легионера. Детина насупился и покрепче сжал древко.

— Монерленги? — напряженным тоном спросил Крамер.

Она не успела решить, как поступить. А все остальное было словно продолжение сна.

Люди опустились на колени. Неловко, словно такое действие было им непривычно, Копья, топоры, иззубренные ножи легли в пыль. Крамер аж подавился от такой неожиданной подставы.

Лишь один незнакомец остался стоять. Раньше он был скрыт фигурами сородичей, но теперь возвышался над склоненными спинами и шеями, словно оборванное огородное пугало. Тощий, с несуразно тонкими руками, торчащими из рукавов, словно коричневые плети, он опирался на ошкуренный сук дерева, используя его вместо костыля. Жидкие седые космы волос вздымал ветер, закрывая лицо.

— Что ты такое задумал, Дарте? — нахмурился Тадео.

Человек шагнул вперед, и Эрме отметила, как поспешно люди отодвигались, давая дорогу вожаку. Здоровенный детина торопливо отодвинул лежавшую на земле рогатину, чтобы человек не зацепился за нее костылем или носком истертого кожаного башмака. Человек достиг крайнего кострища и вытянул шею, смотря на тело Николо Барки. Острый подбородок его подрагивал. Наконец он тяжко вздохнул и повернулся к Эрме.

— Псы пришли, — произнес он, — ибо псы виновны.

Лицо его было пропеченным солнцем, морщинистым и словно присыпанным седой пылью там, где полагается быть бороде.

— Псы упустили добычу, — продолжил он. — Псы виновны и просят пощады.

— Кто ты? — спросила Эрме.

— Я Дарте Форга, псарь и пес, творение и тварь, сторож и пленник…

— Многовато слов для лесного дикаря, — оборвала представление Эрме.

Дарте Форга прищурил глаза.

— Твой дед, госпожа, считал иначе, — ответил он. — Он поручил нам службу, но мы оказались недостойны ее.

— Вы должны были стеречь Николо Барку?

— Мы должны были быть псами тумана, ибо такова наша суть.

Странно слышать, когда человек так обозначает, кто он есть. Обычно все мнят себя по меньшей мере львами и благородными барсами. Но как же дед расплатился с этим сбродом? Явно не деньгами, ибо такую оборванную компанию еще поискать…

— Что же герцог Джез обещал за службу?

Она явно попала в цель. Дарте Форга даже выпрямился, прочнее утвердив костыль на земле.

— Нашу память, — ответил он. — Нашу память, нашу честь и наш лес.

— Лес? — насторожилась Эрме.

— Мы жили, потеряв себя, монерленги, — ответил он. — Но герцог Джез сказал, мы можем обрести новое. Он сказал, что если мы будем верны службе, он отдаст нам лес от Дикого мыса до устья Большого Узла.

Все ясно. Бродяги с большой дороги, оборванцы и вернее всего бандиты. Дед брал все, что мог использовать, и приставлял к делу. Действительно ли он собирался выполнить обещание? Действительно ли он его давал?

— Герцог сказал, что если он не успеет выполнить договор, то следующий Живущий в пламени примет обязательства на себя.

Ну, спасибо, дорогой дедуля! Нашел на кого скинуть! Что ж, не только ты умеешь играть в такие игры… я тоже научилась…

— Допустим, — надменно процедила она, жалея, что расцарапанное лицо и кровь на шее портят впечатление. — Но чтобы не обещал герцог, вы свои обязательства не выполнили.

— Да, это так, — признал он. — Псы виновны и взывают к милосердию…

— Вины искупают, Дарте Форга.

Старик снова сощурил глаза и вытянулся, словно зверь, настороживший уши. Он явно надеялся на такой поворот дела.

— Как именно, госпожа? — спросил он.

— Пусть твои люди прекратят обтирать колени о траву. Курт, подойди сюда! — приказала она. — Где то растение, что я велела тебе спрятать?

Надежды не оправдались. Форга столпились над лежащей на камне веточкой ночеглазки, честно пялились на ядовитый плод, но нет, никто не встречал подобное растение нигде в лесной чащобе. В конце концов Эрме велела Крамеру отогнать всю компанию, а старик приказал родне заняться более насущным делом — тело отшельника следовало спустить вниз для погребения.

— А теперь рассказывай, Дарте Форга, — потребовала Эрме, когда они втроем укрылись от нарастающего солнечного света в тени ржаволиста.

— Что госпожа желает знать? — старик поудобнее пристроил костыль. Сесть он не пожелал — возможно, боялся, что не встанет без посторонней помощи и покажет излишнюю слабость.

— Что делал фратер Бруно на Тиммерине?

— Жил, — признался старик.

— Подробнее, Дарте Форга.

— Варил похлебку и кашу, собирал хворост, искал грибы и ягоды — правда, сначала он путался, какие можно есть, а какие нет. Ловил рыбу у Дикого мыса…

Дарте даже пальцы начал загибать, перечисляя. Эрме поморщилась.

— Стирал исподнее, штопал чулки, умывался и сморкался. Не столь подробно. Что он делал не для поддержания своей жизни?

— Он читал книги и писал тетради. Еще рисовал…

— Уже интереснее. Что именно он писал?

— Я не знаю грамоты, госпожа, — сокрушенно произнес Дарте Форга. — Никто из Форга не знает. А рисунки он сразу стирал. Рисовал угольком на камне и размазывал. А после жаловался, что у него болит голова. Моя жена приносила листья рыжего ярца — знаете, если растереть и сделать настой…

— Знаю, — разочарованно прервала Эрме. Поставить сторожем над книжником неграмотного — что это? Оплошность или расчет? — Он как-то связывался с герцогом?

— Он писал письма. Дважды в год. Я относил послания в условленное место и оставлял. Они исчезали.

— И ты не любопытствовал, кто именно забирал? Ни разу?

Дарте Форга свел седые жидкие брови.

— Псы нелюбопытны, госпожа.

А жаль. Но письма все же были зацепкой.

— И он все еще писал? После смерти герцога Джеза? — вяло спросил Тадео.

— Нет, джиор наместник. Герцог умер, и письма прекратились.

Николо Барку завернули в плащ, и, обмотав веревками, потащили к тропе. Эрме помолчала, провожая носильщиков взглядом.

— Он жаловался на свою жизнь? — спросила она. — Роптал?

— Никогда, госпожа. Разве что в последнее время говорил, что устал. Что они смотрят, и смотрят, и смотрят.

— Кто они⁈

— Не знаю. Может, боги. А может, ястребы. А может, сам лес.

— Да уж, смотрят, — пробормотал Тадео. Он все еще пребывал в каком-то оцепенении после сцены с ястребами.