Мария Чернышова – Время скитальцев (страница 50)

— Слова? — чужой резкий голос бил в висок острым молоточком. — Тебя прислал Дарте?

— Я пришел. Отец не знает. Никто не знает. Никто не узнает?

Эрме с трудом уразумела, что, кажется, охотник просит о конфиденциальности.

— Никто не узнает, — повторила она, изо всей силы пытаясь собраться с мыслями. — Говори. Не бойся.

— Отец сказал: старик мертв. Сказал про ягоды. Сказал про письма. Я шел ночью. Я спешил. Он не знает. Он не узнает?

Казалось, этот полудикий, заросший, грубый мужчина странно волнуется.

— Продолжай.

— Было письмо. Одно. Старик сказал: отнеси. За Мыс. За Большое Убежище. Я отнес. Я оставил там, где развалины. Старик сказал: уйди сразу. Обжора рычал. Обжора боялся. Я ушел.

Молоточек в виске бил все чаще.

— Когда? — прошептала Эрме сквозь зубы.

— Прошлой весной. Цвел дикий виноград. Цвела ежевика.

Эрме чувствовала, как в желудке волной нарастает боль. Во рту появился горький привкус. Средство маэстро Руджери напоминало, что за все в этой жизни надо платить.

— Что он тебе пообещал?

Вместо ответа Черныш полез в сумку. Эрме вжалась в стену, но охотник вытащил уголек и принялся выводить на стене неровные линии. Медленно, старательно.

— Вот, — сказал он. — Не Черныш. Не Черныш? Не собака?

Эрме прищурилась.

Света было мало, но охотник потрудился, и буквы получились достаточно четкими.

ТАНО ФОРГА

— Да, — подтвердила Эрме. — Не Черныш.

Как он ушел, Эрме не заметила. Просто закружилась голова, она зажмурилась, а когда опомнилась, охотника и след простыл. Остались только буквы на стене. После она предъявит этот автограф Ройтеру и поинтересуется, где были его глаза. Нет, надо стереть. Она же обещала, что никто не узнает… Да, стереть. После, не сейчас. Когда прекратится головокружение, уймется резь в желудке и прояснятся мысли.

Когда она сможет встать, чтобы спуститься вниз. Сейчас был важен только предутренний ветер и теплые камни пола, на которые можно просто лечь и не двигаться.

Над головой на флагштоке лениво плескался белый стяг с алой ящерицей, окруженной искрами. Чуть правее на полотнище чернело сердце, расколотое надвое — символ, который поместили на знамя после завоевания аддирами Истиары и падения Тарконы, в знак того, что наследники герцогини Оливии отныне единственные, в ком осталась память мифического Черного Сердца Эклейды. Флаг колебался. Казалось, что ящерица вот-вот поймает сердце в лапки, но каждый раз ветер расправлял знамя, и сердце ускользало, трепеща и мучаясь.

Она смотрела и смотрела на эту безнадежную погоню, пока знамя не окрасилось алой кровью неба. Проснулись чайки.

Так Эрмелинда Диаманте Гвардари, графиня ди Таоро, известная всей Тормаре как Саламандра, встретила новое солнце.

Свинцовая оправа

Джулио Бравенте, примо-квестор герцогства Реджийского, человек, от звука чьего имени прошибает пот не только преступников, но у людей честного имени, стоит, опустившись на одно колено, перед мертвым телом. Тело это мужское, нагое, тощее, со следами вскрытия, лежит прямо на полу, на дерюге. Кто-то попытался придать ему приличное для усопшего положение, но не совсем преуспел. Пальцы рук по-прежнему судорожно скрючены.

В подземелье-леднике, где разворачивается эта сцена, весьма и весьма стыло. Кажется, что сами стены источают этот пронизывающий холод, заставляющий ныть кости, словно в зимнюю метель. Огоньки светильников едва заметно колышутся, наводя на мысль о неком призрачном дыхании, желающем погрузить это место в вечный мрак.

Не верится, что снаружи на городом нависла тяжелая жара. Не верится, что существует сам город, тусклый солнечный свет, и дымный ветер, и серые плотные облака, и полные жизни существа.

Джулио Бравенте несомненно ощущает этот холод — коленом, упертой каменный в пол ладонью, всем телом. Но ощущение это не доставляет ни малейшего видимого неудобства. Возможно, за долгие годы эта стужа стала частью его существа.

Позади примо-квестора в молчании ожидают трое. Поближе — мужчина лет тридцати в скромной серой одежде, единственной вольностью на которой являются прорези рукавов, сквозь которые выглядывает тончайшая ткань сорочки. Взгляд у него пытливый, выражение лица почтительное, светлые волосы зачесаны назад. Под мышкой толстая книга в кожаном переплете. Рядом человек много старше, с лицом умным, но бледным и помятым — он смотрит выжидающе, словно готовясь отвечать на вопросы. Темный фартук закрывает его туловище и ноги до колен, и пятна на старой потресканной коже наводят на неприятные мысли.

У стены, сложив руки на груди, ожидает третий — дородный детина, чье лицо и поза выражает лишь одно — полное и бесконечное равнодушие. На поясе у него плеть с железным кончиком и шипастая дубинка. Одна ушная раковина наполовину отрезана.

Это городской палач, Дольчино.

— Я повторю свой вопрос, — говорит Джулио Бравенте, внимательно разглядывая рану, нанесенную аккурат в сердце. — Какова причина смерти?

— А я повторю свой ответ, ваша милость, — негромко, но твердо отвечает человек в кожаном фартуке. — Несомненная причина смерти — воздействие огня или жара неизвестного происхождения. Возможно, не обошлось без магии.

Палач издает звук средний между смешком и хрюканьем, но тотчас же умолкает, когда молодой человек в сером оборачивается и осуждающе наклоняет голову.

— Обоснуйте, мэтр, — Джулио Бравенте не спешит подниматься. — Только кратко и без излишеств.

Человек в фартуке медлит, подбирая слова.

— Крови из раны почти нет, — отвечает он. — А у парня внутри… жаркое.

Молодой человек стискивает зубы. Бравенте не проявляет ни малейшего беспокойства.

— То есть вот это — ожог? — уточняет он глядя на алый след на грудине, чуть ниже шеи. След весьма напоминает отпечаток ладони. Примо-квестор прикладывает свою — тощую, с длинными пальцами — руку к следу и убеждается, что тот много меньше.

— Дольчино, приподними-ка его, — говорит человек в фартуке. Палач отрывается от стены и небрежно, словно мешок, подцепляет тело под мышки, демонстрируя его милости спину мертвеца, носящую точно такой же след.

— Насквозь, — почти завороженно шепчет молодой человек в сером. — Это как же?

— То есть удар в сердце нанесен уже после? — бесстрастно спрашивает Бравенте. — В надежде скрыть истинную причину?

— Возможно, — соглашается лекарь. — Но глупо — такое трудно скрыть. С другой стороны, это мог быть удар милосердия…

— Милосердие — гнилое слово, мэтр. Не произносите его в моем присутствии. Положи его.

Джулио Бравенте не торопясь поднимается на ноги, словно не заметив почтительно протянутой руки человека в сером. Он еще раз взглядывает на распростертое нагое тело.

— Я всегда был убежден, что рано или поздно ты окажешься висящим на мосту Латников, Пепе Косарь, ибо жил ты скотски. Но все же смертью своей ты сумел меня удивить. Закрывай. Выноси.

Последние слова обращены к Дольчино.

— Куда? — спрашивает Дольчино,накидывая на Пепе Косаря мешковину.

— Если Торо не заберут, куда обычно. Кстати, они явились, Асканио?

— Младший джиор Джанни ожидает в приемной.

— Один?

— Разумеется, нет. При нем поверенный семьи Торо, джиор Винченцо.

— Конечно же. Как Быку без Крысы?

— Ваша милость…

— Ты не слышал этого, Асканио. Идем.

Окна кабинета плотно заперты, но дымный привкус все равно наполняет комнату. Когда Асканио предупредительно открывает перед примо-квестором дубовые двери, со скамьи для ожидания поднимаются двое. Старший облачен в темное долгополое одеяние и носит на груди посеребренную цепь со знаком гильдии законников. Он держит себя уверенно, однако кланяется примо-квестору с подчеркнутым почтением, и все его узкое лицо выражает готовность к беседе.

Второй, Джанни Торо по прозвищу Бычок, и ему явно неуютно в душной аскетичной обстановке кабинета в присутствии безмолвного, словно могильный страж, дежурного клерка в черном. Вид юного Джанни по-прежнему весьма опрятный и чистый, но строгая черная одежда подчеркивает бледность щек и роскошный, на половину физиономии, синячище, превративший нос и губы в сине-багровые лепешки.

— Вы как всегда вовремя, джиор Бравенте, — замечает джиор Винченцо, взглядывая на отменные настенные часы, оснащенные новейшим греардским маятниковым механизмом. — Стрелка едва коснулась полудня…

— Я ценю свое время и оттого сберегаю чужое, — резко отвечает примо-квестор. — Присаживайтесь, джиоры.

— Привет тебе, Монашек, — внезапно негромко произносит Джанни, в упор глядя на Асканио. Тот сдержанно кивает и, не отвлекаясь больше, устраивается сторонке на табурете. Джанни Торо угрюмо хмыкает, но тут же снова принимает серьезный вид.

— Признаться, джиор Торо-старший слегка удивлен, что вы вызвали его внука сюда, — начинает поверенный. — Разве не достаточно того, что джиор Джанни изложил вашему помощнику? Семейный лекарь прописал потерпевшему покой…

— Я предпочитаю сам вести допрос, — прерывает поверенного Бравенте. — И я не думаю, что пара вопросов принесут такой уж непоправимый вред. Потерпевший юн и крепок, как истинный Бык.

При слове «допрос» Джанни Торо вскидывает голову, но тут же смиряет нрав.

— Правосудие превыше всего, — отвечает он. — Я готов. Спрашивайте.