Мария Бородина – Цвет моего забвения (страница 38)
— Если бы тут оно было, — вздыхаю я.
Вилма права. Зеркало оказалось бы к месту. Я позабыла даже черты своего лица. Всё, что я теперь знаю о себе, так это то, что я очень худая и у меня ярко-красные волосы.
Вилма заканчивает работу и кидает трос на сложенные горкой рюкзаки. Коса из бельевых верёвок извивается, как змея, и съезжает на пол. Наша ноша отяжелела. Мы разжились в квартире куском металлической трубы, осколком от раковины и парой пустых стеклянных бутылок. Одноглазая не хотела их брать, но Вилма заметила, что нам придётся драться. Так, словно была в этом уверена. А бутылки могут послужить хорошим оружием, если сколоть дно.
Вилма разминается. Вытягивает руки, сцепленные замком, над головой, приподнимается на носках. Одноглазая с недоверием и настороженностью косится на её движения.
— Только не устраивай прыжки на месте, — язвит она. — Пол может не выдержать. Посмотри, того и гляди рассыплется!
— Как только я окажусь на соседнем балконе, — инструктирует Вилма, не обращая на неё внимания, — передадите мне рюкзаки и трос. Я креплю его с той стороны и перебрасываю вам. По очереди обвязываете свободными концами пояс и перебираетесь ко мне. Так же, как и я. Всё понятно?
— Ничего не понятно, — констатирую я.
— Пардон, Эколог, — фыркает Вилма. — Объяснять я не умею, так что, довольствуйся тем, что есть. А ещё лучше — просто наблюдай.
Вилма поднимается на цыпочки, выворачивает руки и пробует перенести вес на ограждение. Лист металла прогибается наружу и скрипит: того и гляди, обрушится! Отпрянув, Вилма мотает головой.
— Рухну, — констатирует она.
— Может, я? — снова подаю голос, пытаясь уберечь Вилму от необдуманного шага.
— Отстань, — с неожиданным спокойствием говорит Вилма. — Просто отстань, пока я сама не отправила тебя в свободный полёт. Ты ведь этого очень хочешь, так?
— Я лишь хочу помочь, — возражаю я, но Вилма уже меня не слышит. Теперь она наваливается на перегородку между балконами всем телом. Раскачивается на цыпочках и снова наваливается. Проржавевший кусок металла лишь слегка кренится.
— Пробить её хочешь что ли? — бурчит Одноглазая себе под нос.
— Оторвать и надавать тебе по дурной голове, — беззлобно отвечает Вилма. — Мне не нужны болельщики. Просто наблюдай. Не отводи от меня глаз и молчи. Так сложно это усвоить?
— Наблюдать, даже если будешь падать?
— Да, — Вилма кивает, но не оборачивается. Я замечаю татуировку летучих мышей на её шее, ближе к уху. — Обещаю, что успею помахать тебе на прощание, любовь моя.
Вилма снова подходит к ограждению и обнимает перегородку между балконами. Прижимается к ней, как к старому другу, которого сто лет не видела. Затем поддевает носком левого кеда выступ на металле и приподнимается над полом. Перекидывает правую ногу на другую сторону. Пытается перенести вес тела следом, на соседний балкон, но, потеряв опору, садится на полуразрушенное ограждение.
— Ой! — Одноглазая в панике вскидывает руки. Она спрыгивает на балкон и начинает рваться к загородке. Мне ещё не доводилось видеть её столь взбудораженной и испуганной.
— Спокойно, — я отрезаю путь и едва удерживаю её на месте. — Всё будет хорошо.
— Смеёшься?! — она в панике заламывает руки. — Она же сейчас грохнется!
— Всё. Будет. Хорошо, — повторяю я, стараясь придать своему голосу твёрдость. Мне, однако, далеко до Вилмы. Очень далеко.
Хотя, я не знаю точно, будет хорошо или не будет. Потому что искорёженный металл просаживается под Вилмой, увлекая её тело наружу и отрывая его от единственной надёжной опоры — межбалконной перегородки. Мне тяжело держаться молодцом, глядя на то, как она балансирует, пытаясь вернуть равновесие. Паника рвёт горло и сердце. И душу — в мясо. Я готова навеки остаться замурованной и умереть от голода и обезвоживания, лишь бы не видеть, как она упадёт. Лишь бы не видеть…
Мгновения ползут, как в замедленной съёмке. На сетчатке отпечатываются фотообразы: отрывочные и яркие. Изъеденная загородка, клонящаяся под тяжестью Вилмы всё ниже. Её руки, пытающиеся ухватить опору. Перекошенное отчаянием лицо Одноглазой. И я сама: с окаменевшими ногами и продырявленным рассудком.
Вилма вот-вот сорвётся, и мы должны помочь. Но я не могу ринуться к ней, чтобы протянуть руку: мешает оцепенение. У меня есть только шоковый ступор. Есть налитое воском тело. И тошнота.
Я стою на возвышенности, напоминающей остров. Только это не дикая земля с песком и пальмами, где можно наслаждаться закатом и катанием в гамаке. Мой кусочек суши сколочен из блестящих досок: обломок паркета, барахтающийся в бушующем океане. Я верчусь на воде вместе с ним. Голова кружится до эйфоричной тошноты.
— Госпожаааааа…
Подо мной играют тёмные волны. Вздымаются острыми пиками, о которые, кажется, можно обрезаться, рассыпаются на капли и снова сравниваются с дрожащей гладью. Вода похожа на чернила. Или на кровь.
— Коснитесь нас, Госпожа, — шепчут волны. — Всего одно прикосновение. Всего одно…
Десятки голосов доносятся из глубины. Монотонные, обезличенные, похожие на скрип несмазанных дверей и оконных фрамуг. Они переплетаются жгутами, затягиваются в узлы, приближаются и отдаляются. Голоса, у которых нет пола и возраста. Страшные голоса.
— Коснитесь нас. Коснитесь… Госпожа…
Я наклоняюсь, пытаясь удержать равновесие. Паркет под ногами ходит ходуном, угрожая обрушить меня в пучину, пронизанную теменью и зловещим шёпотом. Смотрю в мутный мрак. Отражение наклоняется мне навстречу.
— Всего одно прикосновение… Исцелите нас, Госпожа…
Тысячи рук с растопыренными пальцами видны сквозь толщу воды. Тысячи ладоней. Больших и маленьких, сморщенных от старости и изрисованных татуировками. Они растут из глубины, как водоросли. Тянутся к поверхности, преследуя наперебой невидимую цель.
— Госпожа, одарите милостью…
Палец, увенчанный искорёженным ногтем, высовывается из воды и скребёт паркет…
Они тянутся ко мне.
Отстраняюсь и понимаю, что бежать некуда. Мой плот мал. По бокам — лишь вода. Со мной бескрайний океан, испуг и тысячи преследователей. И, может быть, Бог. Может быть.
Я встаю на цыпочки и вскидываю голову в небо. Надо мной клубятся серые облака. Я молюсь. Это первое, что я должна была сделать, и последнее, к чему пришла.
— Госпожа, — пальцы вспарывают водную гладь, как ростки землю. Множество ладоней хватаются за края моего плота, пытаясь накренить его. Люди подо мной пытаются выбраться из воды. — Протяните руку… Всего одно прикосновение…
— Я, — смятение пронзает тело, как кол. — Я не могу. Уйдите прочь. Уйдите. Прошу вас…
Липкая от тины ладонь сжимается вокруг лодыжки и тянет вниз. Я кричу в сереющее небо, но Бог не откликается. Плот качается всё сильнее, и я падаю на задницу…
И тут ко мне возвращается сознание.
— Уфф, — я потираю ушибленное место и обнаруживаю, что скатилась с подоконника на пол.
Перед глазами возникают знакомые обшарпанные стены. Штукатурка с трещинами, похожими на паучьи лапки. И утренний свет в замшелом окне.
Ничего не изменилось за ночь. И я не знаю, рада ли возвращению. Нынешняя участь кажется менее завидной, чем та, что постигла меня в кошмарном сне.
Ника спит на диване. Её лицо за ночь приобрело багряный отлив, а губы — посинели. Дыхание клокочет в горле так, что его слышно за версту. Кажется, что внутри у неё кто-то курит кальян. Или кипит чайник. Как только пар из ноздрей не валит!
Смотрю на Нику рассеянным взглядом, и моё странное второе зрение включается снова. Само по себе. Я снова просвечиваю её тело насквозь. На этот раз вся её грудь горит пламенем. Я больше не различаю контуров лёгких: лишь сплошной огонь. Не могу объяснить, что это означает, но убеждена, что ничего хорошего. Знания о том, что я вижу, сидят в глубинах подсознания, то и дело прорываясь наружу. Как память тела о ходьбе или катании на велосипеде.
Я с трудом встаю на ноги, и боль простреливает поясницу. Едва не спотыкаюсь о свой рюкзак. Приближаюсь к дивану и замечаю ещё одну странную вещь. Вокруг Ники больше нет цветного поля, что окружало её вчера. Она словно оторвана от пространства.
— Ника? — я присаживаюсь на корточки у дивана и трогаю четырнадцатую за плечо. — Ты как?
Риторический вопрос.
Ника неожиданно дёргается, словно рыба, попавшаяся на крючок. Вскидывает руки в потолок и тут же снова роняет их. Сиплое дыхание прорывается меж её губ и переходит в кашель. Изо рта Ники летят кровавые ошмётки, оседая на подбородке и шее.
— Мать твою, — выцеживает она сквозь кашель. — Лейла, что, уже утро?
— Я Даша, — поясняю я раздражённо.
Ника совсем плоха, раз начала бредить: пора признать очевидное. И перестать бояться. Она умрёт. При мне. И я должна буду это выдержать.
— Даша, — она открывает один глаз, но тут же снова зажмуривается. — К нам бросили новенькую?
— Тут больше никого нет, — говорю растерянно. — Не бойся!
— Бедная Даша, — нараспев говорит Ника, превозмогая одышку. — Ты ещё не знаешь, что тут будет.
— Я уже вижу, что всё плохо! — сжимаю зубы, подавляя ярость.
— Будет хуже, — выдыхает Ника, так и не приходя в себя. — Ещё хуже. Когда они вернутся и начнут…
— Они?!
— По малину в сад пойдём, в сад пойдём, в сад пойдём…
— Ника, Ника, проснись! — я легонько колочу её по щекам. — О чём ты?!
— Не подходи к двери. Там напряжение, а закоротить нельзя. И перекусить нечем эту говёную проволоку.