Мария Бородина – Цвет моего забвения (страница 37)

— Извини, — бормочет она сухо. — Здесь всё не так.

Она отходит в свой угол, садится на пол и достаёт из рюкзака блокнот. Шелестит смятыми страницами. Потом начинает делать запись, энергично размахивая карандашом.

— Поешь, Принцесса, — говорит Зара мягко.

— Окей, официант! Я не отказалась бы от пачки чипсов, бигдака, вишнёвого пирога и диетической колы, — проговаривает Принцесса, усердно скрипя карандашом.

— Диетической?! — изумляюсь я. — Но зачем, при таком-то наборе?!

— Чтобы совесть успокоить, — невозмутимо заявляет Принцесса.

Я закрываю рот ладонью и невесело хихикаю. Но Принцессе, кажется, не смешно. Карандаш в её пальцах отплясывает всё быстрее. Белая резинка на его конце мельтешит в воздухе, рисуя тающие линии.

— Так значит, в темноте — еда? — заключаю я.

Зара пожимает плечом и берёт мою здоровую ладонь. С усилием разжимает пальцы. Вкладывает в них тюбик с концентратом и снова сгибает их. Её кожа влажная, скользкая и тёплая.

— Ты должна есть, — говорит она настойчиво.

— Я никому ничего не должна, — бормочу я в ответ. — Ответь на мой вопрос, пожалуйста.

— Я нашла их там, на полу. Просто споткнулась и подняла. Что вы накинулись на меня с этой едой?! Я знаю не больше, чем вы.

Я рассматриваю металлическую тубу. Выгравированная надпись бежит вдоль шва: ряд квадратных букв, ничего больше. Печёночный паштет.

— Еда вряд ли мне поможет, — замечаю я со скепсисом. — Мне нужны антидепрессанты и антибиотики. Антибиотики и антидепрессанты. И обезбол. Мне и Принцессе.

— За себя говори, — отрезает Принцесса. — У меня полный порядок.

Я, наконец, бросаю коробку от армадола на подоконник и демонстрирую ладонь, пробитую гвоздём. Рваное отверстие сочится сукровицей, ссыхающейся корочками. Бордовый ободок плывёт по коже, распространяясь к запястью.

— Полагаю, Принцесса, — выдавливаю я, стараясь побороть панику, — что спустя несколько дней мы обе узнаем, привиты ли мы от столбняка. Я — вперёд, ты — чуть попозже.

— Ого, — Принцесса морщит распухшее лицо. — Ты удивляешь меня, Коррозия. Приятно удивляешь.

Она перелистывает пару страниц блокнота и начинает корябать с новой волной усердия.

— Коррозия знает о столбняке, — комментирует она едва слышно.

— И на меня досье завела? — предполагаю я очевидное.

— И на тебя, — кивает Принцесса, — и на неё. Сожалею, что не додумалась до этого ранее. Было бы досье и на пятнистую.

Она вытягивает исцарапанную руку и показывает кончиком карандаша на Зару. Услышав это, Зара мрачнеет и отворачивается.

— Думаешь, это тебе поможет? — спрашивает она задумчиво.

— Знаю, — чеканит Принцесса. — В отличие от вас, у меня нет предположений, только чистые факты.

— Надеюсь, тебе не придётся писать там, что Коррозия ушла, — я сжимаю губы и чувствую, что они покрылись струпьями.

— В каком плане? — Принцесса приподнимает повреждённую бровь и охает от боли. Чёрная тень за её спиной вздрагивает и размазывается. — Неужели хочешь со мной расстаться? Ты не похожа на тех, кто мечется из лагеря в лагерь.

— Ушла — значит, умерла, — отрезаю я.

Мы молчим, переваривая сказанное. Я снова начинаю щёлкать коробочкой. Зара перетирает содержимое тюбика между зубами, а Принцесса машет карандашом, нервно хихикая. Лишь сейчас до нас понемногу начинает доходить, насколько глубоко мы влипли. Трясина стремительно затягивает нас, и не отпустит, сколько ни вырывайся. Теперь слово «смерть» звучит громче и имеет иное значение. На самом деле, это страшно — жить одним моментом.

— Я бы поспала, — рискую нарушить тишину.

— А если явится это чучело из темноты? — воззражает Принцесса, откладывая свою писанину.

— Не явится, — отрезаю я. — Она меня теперь будет за пушечный выстрел обходить.

— А самооценка-то у тебя нехилая, — Принцесса удручённо кивает.

— У тебя учусь, как-никак.

— Мы закроем дверь в комнату, — предлагает Зара, — и опрокинем шкаф у входа. Чтобы никто не мог подумать, что здесь кто-то есть. И будем по очереди стоять на стрёме.

Зара вызывается караулить первой. Идея не кажется мне хорошей, но терпеть нарастающее головокружение становится слишком тяжело.

Мы располагаемся прямо на полу. Принцесса расстёгивает потайные кнопочки на рюкзаке и раскладывает его, как тонкий матрац. Я ложусь на старое покрывало, стянутое с дивана, и кидаю рюкзак под голову.

Заснуть не получается. Сначала я дохожу до грани, но меня будит прострел в повреждённой руке. Перевернувшись на другой бок, я ослабляю боль, кладу здоровую руку под голову и снова покоряюсь дремоте.

Стены начинают дрожать, когда забытье подступает. Я перебираю свои волосы, пытаясь ускорить процесс. Машинально нащупываю глубокий рубец выше виска, а за ним — два плотных бугорка.

Под кожей — инородное тело. Моя теменная кость держится на шурупах.

Мы стоим на ветхом балконе, оплетённом диким вьюном. Перегородка, отделяющая нас от улицы, изъедена ржавчиной. Рыжие выступы оплетают неровные дыры в металле. Из комнаты кажется, что это лыбятся огромные рты, насмехаясь над нашим положением.

Меня тошнит, как и прежде. Да так, что я готова прямо сейчас перегнуться через хилое ограждение, дабы освободить желудок. Одна лишь проблема: блевать нечем. Желудок пуст. А тошнота сохраняется.

Вилма, словно читая мои мысли, подходит к самому краю балкона и перегибается через остатки металлической стенки. Одноглазая напряжённо следит за ней из комнаты, опасаясь ступить на покорёженный пол.

— Есть, — говорит Вилма удовлетворённо. — Соседний балкон не застеклён. Можем перелезть.

— Ты уверена, что это безопасно? — Одноглазая закрывает рот ладонью.

— Безопасно, милая моя, на седьмом этаже быть не может, — Вилма разводит руками. — Тут, как говорится, или пан, или пропал.

Я кладу руки на грудь. Пальцы трясутся. Сердце начинает дребезжать, как деревенская телега, везущая вёдра с водой. Смерть ближе, чем кажется. Намного ближе.

— Значит, мы должны сделать это, — я вдыхаю воздух и снова чувствую, как тошнота карабкается по шее.

— Я отказываюсь от своей идеи, — лепечет Одноглазая, бледнея. — Она была дурной.

— Хорошо, — в голосе Вилмы слышится раздражение. — Предложи что-нибудь ещё. Я с удовольствием тебя выслушаю.

Одноглазая мнётся, кусая губы. Её руки мелко дрожат. Паникует. Это на неё не похоже, насколько я могу судить.

— Что думаешь? — Одноглазая поглядывает на меня, словно советуясь.

Я не хочу отвечать. С самого начала было понятно, что моё присутствие в команде ей неприятно. Я всегда чувствую себя чужой и третьей лишней. Но, тем не менее, я заставляю свои губы разжаться.

— Выхода нет, — говорю я. — Оставаться тут куда опаснее.

Берёзы плюются в нас срывающимися листьями и сухими серёжками. Воздух пахнет гарью и цветением, и от этого аромата тошнота накатывает ещё сильнее. Я накапливаю за щекой слюну и делаю пару глотков. Только сейчас я замечаю, какой отвратительный привкус у меня во рту.

Вилма снимает с крючков бельевые верёвки и проверяет их на прочность. Удивительно, но они хорошо сохранились, даже не прогнили. Содрав все бечёвки, Вилма сплетает их в косу.

— Это ещё зачем? — интересуется Одноглазая.

— Я полезу первая, — объясняет Вилма, — и прикреплю конец жгута на той стороне. У вас будет страховка.

— А у тебя?

— А я — справлюсь сама, — Вилма дёргает жгут. — Меня он всё равно вряд ли выдержит.

— Не боишься? — переспрашивает Одноглазая.

— Глупые вопросы, — Вилма шумно выдыхает и улыбается. Она умудряется быть позитивной даже тогда, когда всё идёт крахом. — Очень глупые.

У Вилмы красивая улыбка. Чуть перекошенная влево, и оттого живая. И мне становится легче, когда я вижу её настрой. Пусть даже на самом деле она чувствует себя иначе — я верю её игре.

— Может, я первая полезу? — неожиданно предлагаю я.

— А вот это действительно дурная идея, — Вилма делает на свободном конце троса петлю, разделив верёвки на две группы. — Сорвёшься сразу. Ты себя видела вообще в зеркало?