Мария Бородина – Цвет моего забвения (страница 24)
Я не могла.
Трос вылетает из рук Коррозии и, извиваясь как змея, втягивается в проём.
— Проклятье! — выкрикивает она.
Верёвка вертится на полу, выписывая дуги. Коррозия наклоняется, тщетно пытаясь удержать её, но поздно. Белый кончик хлёстко ударяет по доскам и исчезает во мраке.
— Надо было петлю крутить, — выдаёт она, раздражённо опуская руки.
— Ч-ч-что, — когда я пытаюсь подать голос, заикание атакует, как никогда раньше. Лучше уж молчать. — Ч-ч-что эт-то знач-чит?! Он-н-ни ч-ч-что, п-п-п-п…
— Оставайся тут, — бросает Коррозия через плечо и устремляется во тьму: туда, куда только что втянулся трос. Её шаги быстро съедает тишина: словно между лестничной клеткой и тёмным отрезком коридора установлена звукоизоляция.
Я не успеваю до конца осознать происходящее. Да даже схвати я мысль вовремя, пойти наперекор не получилось бы. Кажется, что скорее мой язык сотрётся в кровь, чем я выговорю возражение. И да: пусть лучше он отсохнет, чем я скажу слово «погибли». Не желаю ни верить в это, ни предполагать! Я откидываюсь на стену и задираю голову вверх, стараясь не смотреть на тело, скорчившееся напротив.
Но я не могу выкинуть слова из песни. Мысли упорно возвращаются к замшелой лифтовой шахте и мёртвой женщине на её дне. Ведь ею могла оказаться и я! Может быть, сладковатый запах крови не даёт выкинуть увиденное из головы, а, может, я слишком обескуражена. Во втором сомневаться, впрочем, не приходится.
На смену топоту приходит тишина. Слишком быстро. Слишком пронзительно, натянув барабанные перепонки до предела.
Теперь я один на один неопределённостью. И дрожь, нащупав плодородную почву, возвращается. Карабкается по лодыжкам, пускает стрелы по плечам, обнимает за шею. Темнота сжимает в тиски, почти останавливая кровоток. Я отрываю спину от стены, делаю шаг и приближаюсь к дыре, пытаясь доказать себе, что ещё жива.
— К-к-к-коррозия? — глас вопиющего в пустыне ударяется о темноту и расслаивается на отголоски эха.
Гляжу в разлом, и сомнения бьются в голове, как хищные птицы. Что если они не вернутся назад? Куда тогда мне идти? Что делать? Я же останусь совсем одна в своём гнетущем ничтожестве, что успело заполонить весь мой мир, даже этот мрак! Одна, если, конечно, не считать трупа в лифтовой шахте. Мне не хочется смотреть, кто это, как и знать, из-за чего она погибла. А, тем более, не хочется к ней присоединяться.
Приближающийся топот ног заставляет меня с облегчением выдохнуть. Наверняка, это Коррозия! Мне уже неважно, что она сделает: потащит за собой во тьму или вытолкнет из подъезда, метнувшись следом. Мне нужно одно: чувствовать чужую руку и чужое плечо. Страх одиночества сильнее ужаса перед неизвестностью.
— К-к-кор… — начинаю я, и речь снова сбивается. Звуки крошатся, слетая стеклянными шариками с языка. Даже закричать я вряд ли сумею. — Эт-то т-т-т…
Горло сжимает спазм. Давлюсь, захлёбываясь словами и страхом. У каждого невысказанного слова — свой вкус. Ваниль, горький перец, малина… Малина!
Из темноты на огромной скорости вылетает невысокая коренастая девушка с косичками. Её лицо напоминает восковую маску, а глаза горят приторно-терпким безумием. Большая шестёрка светится на майке, как фара грузовика.
Опешив, я отступаю на несколько шагов. Надеюсь, она снизит скорость прежде, чем впишется в меня. Потому что убежать я не могу: страх парализовал. Приковал ноги к растрескавшейся половой плитке, залил мышцы парафином, остановил мысли. Я словно стала частью обстановки: одной из раскрошившихся опор с торчащими вверх металлическими зубьями. И противоядия от этого оцепенения нет.
Если только конец. Впрочем, смерть — универсальное противоядие.
Шестая продолжает нестись сквозь мрак, прорываясь к разлому. Косички танцуют вокруг её головы, создавая подобие нимба. Как во сне я замечаю, что её немного клонит вбок при беге.
— Эй, — говорю я, выставляя руки вперёд. Это единственное, что в состоянии произнести мои окаменевшие губы. — Э-эй.
Она остановится! Она непременно остановится у края разлома!
Я беспомощно смотрю, как её кеды мелькают во мраке, вычерчивая светлые линии. И хочу отойти в сторону, но ноги всё ещё удерживает страшное заклятие паники. Словно на обе лодыжки повесили по гире с цепями.
Шестая входит в полосу света. Фиолетовые линии охватывают её тело, запаивают его в кокон и кидают тень на стену. Тёмный силуэт неумолимо ползёт ко мне, и я не могу оторвать глаз от его рваных контуров. Паника становится неконтролируемой. Сейчас я уверена: это — звоночек из моего прошлого. То самое, мерзкое и противное, которое, несмотря на амнезию, прочно гнездится в голове. Моя раковая опухоль неоперабельной стадии, или что-то хуже.
— Аааааааа! — крик, наконец, врывается между голосовыми связками и наполняет рот.
Шестая по-прежнему выглядит остекленевшей, как замороженный труп. Кажется, что она не видит и не слышит ничего вокруг. Подпрыгнув, она выскакивает в разлом и налетает прямо на меня. Теряю равновесие и падаю вниз. Бетон плитки больно ударяется о копчик. Я вскидываю голову, как птенец. Оппонентка и не думает отступать, хоть её взгляд по-прежнему направлен в никуда и кажется мёртвым. Она поднимает руку, замахиваясь.
И только теперь я замечаю большую доску в правой руке шестой. Я слышу скрип старого дерева, когда её плечо начинает опускаться вниз, и пытаюсь отползти. Только тщетно: в следующий момент я ловлю удар по голове и откидываюсь назад. Уголки отколотой плитки с размаху впиваются в щёку. Боль стекает от темени к виску, обнимая голову металлической каской. Щепки вклиниваются в лоб, гвозди царапают кожу, раздирая до мяса. Я отталкиваюсь ногами, отползая от моей мучительницы, но силы на пределе.
Когда я снова поднимаю глаза и вижу нависшую надо мной доску, я понимаю, что больше не поднимусь. И это пугает. Но ещё больше пугает восковое лицо девушки. Видит ли она, что творит? Сознаёт ли?!
— Ух-хо-дииии! — снова кричу я, превозмогая спазмы, стискивающие горло.
В ответ шестая бьёт меня по лбу, и я почти слышу, как трескается кожа, выпуская потоки крови. В темноте кровь кажется чёрным дёгтем. На руках, на полу, на стенах — рваные пятна, словно ребёнок разлил гуашь.
Я пытаюсь уцепить шестую за ногу, но она лишь с силой отпихивает меня. Я слишком измотана, чтобы противостоять ей. И слишком разбита.
Доска опускается на мою голову снова и снова. Боль нарастает с каждым ударом. Дойдя до пика, дискомфорт внезапно переходит в парадоксальное облегчение. Моё тело перегружено страданием до предела, и не может вынести больше. В голове словно щёлкнул переключатель, регулирующий восприятие боли.
Используя последние силы, я отползаю по холодному бетону к выходу, но оружие бешеной встречной настигает меня опять.
— Прочь, — выдавливаю я, и кровь тут же хлещет в горло, срываясь с потрескавшихся губ.
Мои слова производят эффект разорвавшейся бомбы. Завизжав, шестая вскидывает руки и хватается за косички, словно пытаясь выдрать их с корнем. Окровавленная доска падает рядом со мной, придавливая плечо.
— Боже! — вопит она, склоняясь надо мной. — О, боги!
Я умоляюще вглядываюсь в её безумные глаза. Хочу сказать что-то, но с губ лишь срывается слюна.
— Это я?! — безумие одолевает шестую. — Это всё я сделала?!
— А-а-а к-к-кто… — слова обрываются, едва рождаясь.
Не дожидаясь ответа, шестая несётся к выходу и вылетает из подъезда в ночь. Шаги, шлёпающие по траве, стихают. А ко мне возвращается боль. Холодная темнота облизывает разодранную кожу, но не бодрит.
Разум медленно уплывает. Я из последних сил пытаюсь удержать реальность перед глазами. Враждебную, чужую — пусть такую. Потому что падать в пропасть, потеряв сознание, неимоверно страшно. Особенно когда понимаешь, что можешь не вернуться.
«Сегодня ты будешь послушной девочкой, Нетти», — воскресает в голове сбивчивый шёпот, когда поле зрения в очередной раз покрывается алыми пятнами.
Проваливаясь в небытие, я слышу сбивчивое, хриплое дыхание и чувствую терпкий запах дешёвого алкоголя.
Я несусь в темноту, не разбирая дороги. Чёрный, густой воздух расступается передо мной и тут же схлопывается за спиной. Кажется, что меня обступил глухой вакуум космоса. Здесь, как и в абсолютной пустоте, не действуют законы физики. Правила звукопроводимости — точно, потому что я уже не слышу Нетти, хотя должна. Ну что ж, поблагодарю случай за то, что ноги ещё не отрываются от земли.
— Принцесса! — кричу я. — Где вы?!
Мой голос звучит глухо и отрывисто. Тьма проглатывает обрывки звуков метрах в пяти по радиусу. По мере продвижения внутрь становится холоднее. Идеальная ловушка, выбраться из которой не представляется возможным. Я пожала бы руку тому, кто это всё придумал. А потом — убила бы.
— Где вы?! — повторяю я, озираясь, как будто бы в такой мгле можно что-то разглядеть.
Тишина прерывается приглушёнными шагами. Звук искажается и меняет тембр, словно я слышу его через телефонную трубку. Кто-то бежит мне навстречу. Должно быть, это они меня услышали и рванули на звук!
— Принцесса?! — повторяю я, когда шаги подкрадываются совсем близко. — Ну что? Раскопали что-нибудь?
Вместо ответа в грудь прилетает сильный удар. Меня едва не сносит плоский и твёрдый предмет. Дыхание перехватывает. Покачиваюсь, но остаюсь на ногах. Хочется откинуться на стену, но, закрутившись, я не знаю, в каком направлении искать опору. Между тем, предмет, ударивший меня, соскальзывает по плечу, разрывая рукав блузки, и впивается в ладонь тонким остриём. Я вою от внезапной боли и подношу повреждённую ладонь к лицу, пытаясь проверить, действительно ли я ранена. Кожа влажная и солёная на вкус.