Мария Бирюза – Бриллиантовый взрыв (страница 32)

Она подчинилась, запрокинула голову и вздрогнула, почувствовав жжение.

– Тш-ш-ш… сейчас пройдет. – Он подул на ранку и обхватил Анну за плечи, его глаза, ставшие вдруг огромными, зовущими, блуждали по ее лицу.

Уже не сомневаясь в том, что последует дальше, она испуганно накрыла ладонью его губы – сухие, горячие, они чуть двигались, словно что-то беззвучно шептали.

Степан замер. В его взгляде Анна прочла вопрос и, вместо того, чтобы оттолкнуть, сама ужасаясь тому, что делает, опустила руку.

В следующую секунду он взял ее за волосы, властно притянул к себе и жадно впился в ее так и не попросившие о пощаде губы. Анна хотела вырваться, но он держал ее крепко, однако скоро, как бы опомнившись, выпустил, посмотрел вопросительно. Но она не отпрянула, не выразила протеста, и по ее затуманившемуся взгляду Степан понял, что смятение уходит, уступая место чему-то новому, чего он раньше не видел, но надеялся.

Он потомил ее еще немножко, потом бережно опустил на подушки. На этот раз его поцелуй был нежным и одновременно страстным, и длился долго… и Анна уже начала задыхаться, но ничего так не желала, как продлить его еще… до боли, до обморока, до полного удушья.

Чувствуя, как по телу разливается огонь, она и не заметила, что ответила на его призыв и вся подалась навстречу, и тогда Степан удвоил напор – его язык настойчиво овладел ее ртом, и сердце забилось так сильно, будто пробивало ее грудь насквозь…

А дальше все произошло как-то само собой…

Он стал стягивать с нее рубашку и в нетерпении рванул так, что пуговицы брызнули на пол, белье полетело туда же. Анна тоже не осталась в долгу и, увидев его без одежды, мускулистого, подтянутого, совсем потеряла голову – все преграды разом рухнули, с нее будто слетела скорлупа сомнений и страхов, она забыла о «вчера» и не думала о «завтра», вся была здесь – и свободна.

Они катались по кровати, и его руки и губы были везде, разжигая ее все больше, они уже не спрашивали, не просили, а требовали безотказного подчинения… и это ей нравилось, она и сама целовала, кусала, и бог знает, что делала. Желание ее было настолько нестерпимо острым, как будто к виску приставили пистолет и жить осталось секунду или две, и нужно успеть вобрать в себя, испытать все, о чем мечталось и бредилось, и отдать все, что накопилось.

Ее тело оседало под его тяжестью, плавилось как воск, его руки лепили из нее то тигрицу, то голубку… Кровь ее закипала, требовала любви еще и еще, и, наконец, взрывалась, распадаясь в пену. Ее стоны возбуждали Степана, он кидался на нее с новой силой, боялся, что разорвет на части, но сдерживать себя уже не мог.

Анна опять погружалась в раскаленную лаву, потом снова взлетала и парила, парила…

Глава 26

Было пять часов утра.

Завернувшись в банный халат, Анна сидела в глубоком кресле возле кровати. Минут двадцать назад она проснулась в холодном поту, и чтобы опомниться, ей срочно понадобился горячий душ.

А приснилась ерунда какая-то…

Будто Анна была Екатериной Великой, но в наше время. В длиннющем платье, в корсете, в напудренном парике и в съехавшей набок короне скакала верхом на осле по Тверской, а за ней на джипе гнался индийский монах с разрисованным лицом и красными бешеными глазами. Он то и дело метал в нее кривые кинжалы, и она, чтобы уклониться от них, пришпоривала непослушное животное, заставляя его маневрировать.

Потом она вместе с ослом перенеслась через кремлевскую стену и оказалась почему-то в непроходимых индийских джунглях. Но свирепый монах и там преследовал ее, пытаясь зарезать. Тесный корсет не давал ей дышать, пышная юбка опутала ноги, но Анна боролась, кричала и отбивалась от него чем попало, то собственной туфлей, то вдруг непонятно откуда взявшейся сковородкой.

Потом джунгли исчезли, и она снова оказалась в современной Москве, в Кремле. И монах снова гнался за ней, и она удирала от него, только на этот раз в инвалидном кресле, оно было старым и ржавым, колеса лязгали и заедали…

А на Царь-пушке сидела Алена, смотрела на нее грустными глазами и повторяла:

– Это из-за тебя я осталась сиротой, из-за тебя!

А потом она плакала и просила отдать этому монаху Бхаласкар.

В общем, полный бред, просто горячка белая!

Очнувшись, Анна машинально ощупала свои волосы, чтобы убедиться, что они не напудрены и на голове нет короны.

– Если так пойдет, то полиция еще поборется за мою персону с сумасшедшим домом, и неизвестно кому я достанусь, – ужасалась она, стоя под душем. Капли отрезвляюще барабанили по коже, мерный звук падающей воды успокаивал, и она постепенно пришла в себя, отвлеклась от кошмара, и в голове стали вспыхивать словно молнии фрагменты того, что происходило в спальне до…

И все-таки права она была. Раньше, соглашаясь на свидание в гостинице, она чувствовала себя там как в гипсе и пришла к выводу, что лучше встречаться в собственной постели. Это, правда, требует определенных усилий, надо прибраться и все такое, но зато не приходится вскакивать ни свет ни заря и тащиться домой, чувствуя себя последней шлюхой, ненавидя и его, и себя и думая, стоило ли вообще все это затевать. Но сегодня ее никто ни о чем не спрашивал…

Поплотнее запахнув халат, Анна вернулась из ванной в спальню, погрузилась в кресло и стала смотреть на Степана – жаль, что она не телепат и не может прочитать его мысли, пока он спит.

Он лежал, руками обняв подушку, час назад он заснул, вот так же прижимая к себе Анну. И ей было сладко, сладко до боли. Но расслабиться, отключиться она так и не смогла.

Стало грустно. Может быть, оттого, что истекало время, и вместе с ним уходил в прошлое, в небытие их роман, так и не успев начаться. В том, что продолжения не будет, Анна не сомневалась, да и можно ли назвать романом, даже мгновенным, эту их схватку, эту горячку, безумие. Она даже не могла вообразить, что все может быть так… не ожидала от себя такой жадности, ненасытности. У них даже не было предварительных игр, им обоим, похоже, было не до них. А может, игра началась гораздо раньше, когда они сидели напротив друг друга за столом, а потом разбирались с аптечкой, и им хватило с лихвой нескольких взглядов и слов?

Перед тем как заснуть, Степан прикоснулся ладонью к ее щеке, провел кончиками пальцев по лбу, затем вниз, проследил линию губ, словно хотел запомнить ее черты. При этом в его взгляде, в каждом движении было столько нежности, как раз то, что ей нужно сейчас.

А может, это было откровением только для нее, а для него всего лишь разрядкой после напряженного дня. Жаль, конечно, но лучше сразу все для себя уяснить, иначе потом будет очень больно.

Подняв с пола его рубашку, Анна пристроила ее рядом с собой на спинке кресла и огляделась. Можно подумать, что она попала в Зазеркалье, настенные часы в помпезной золоченой оправе разгонялись все быстрее и тикали все громче, съедая минуту за минутой эту странную ночь, их пир во время чумы…

Анна горестно вздохнула и побрела в гостиную, чувствуя, как мягкий густой ворс ковра ласкает ее босые ступни. Там на столе, среди тарелок и все еще аппетитно выглядевших остатков еды, стояли бутылки «Мартини» и «Перелли». Она поколебалась немного, выбрала коньяк – хотелось чего-нибудь покрепче – и налила на донышко, ровно на глоток, не потому, что это была ее норма, а просто не могла цедить его как воду, дыхание перехватывало. Почувствовав, как горячая волна захлестнула горло и опустилась вниз, отдышалась, потом, не раздумывая, плеснула побольше и подошла к окну.

Рассвет еще не наступил. Перед ней до самого горизонта, сколько хватало глаз, раскинулась Москва, в зареве разноцветных огней выглядевшая почти нереально – настоящее неоновое царство. И все оно было сковано искрящимся снежным покрывалом, походившим на чешуйчатый невод, который набросила на него зима. Поймала в сеть и не собиралась выпускать. Но огромный город не сдавался, продолжал бурлить, как гигантский котел, извергая в ночное небо потоки света и звуков.

И всего там внизу было вдоволь, только не осталось для нее пристанища, некуда ей деваться, не к кому податься. Анне стало так беспомощно обидно, да не обидно даже, а просто беспомощно – предательница зима, нет чтобы укрыть и ее, спрятать…

Она представила себе, как лежит под толстым слоем снега, как ее сердце остывает и застывает, постепенно превращаясь в кусок люда, и тут же отогнала от себя эту мысль. Допила свой коньяк и вскоре почувствовала, что он сделал-таки свое дело – в голове приятно зашумело, ее даже стало слегка покачивать.

Хотела бы она сейчас, чтобы все вернулось на круги своя, чтобы снова было вчера, и никакого звонка Маховича? То ли из-за спиртного, то ли от усталости, но точно ответить на этот вопрос она не смогла.

Что же будет дальше? Может, стоит все-таки сдаться родной полиции? Но Степан так рьяно возражает против этого…

Беспокойство стало снова нарастать, и Анна решила вернуться в постель… к нему. В конце концов, утро вечера мудренее.

Осторожно скользнув под теплое одеяло, она ощутила желание крепко-крепко прижаться к Степану, но остановила себя – подумает еще, что она впала в восторг от помпезных апартаментов, кулинарных изысков и, проведя с ним ночь, влюбилась.

А она ни капельки не влюбилась! Ей было с ним хорошо, и все. Это оказалось как раз тем искушением, избавиться от которого она могла только поддавшись ему, иначе бы просто умерла. А теперь надо возвращаться в криминальное настоящее, ясно ведь, что она такому как Степан не нужна, и никогда не будет нужна, он провел с ней время, и все. Рандеву с перчиком получилось.