Мария Бирюза – Бриллиантовый взрыв (страница 34)

Внутри у Анны что-то ёкнуло, и ей захотелось закопаться поглубже в подушки, а для верности еще заткнуть уши одеялом.

Степан быстро нажал нужную клавишу, чтобы отключить громкоговоритель, и женский голос исчез.

– Да, дорогая… Конечно… – он говорил мягко и ласково. – Нет, а вот это, я думаю, не лучшая идея… Приеду, если ты выполнишь свое обещание… Нет, можешь даже не сомневаться… Хорошо… Я тоже тебя целую.

Анна сидела и слушала это сюсюканье – «Степушка», как мило, «Я тоже тебя целую», еще милее – и ей казалось, что она медленно проваливается в пропасть, серую и бездонную, как ее одиночество.

Закончив разговор, Степан бросил ей через плечо: «Если проголодалась, закажи что-нибудь» и скрылся в ванной, прихватив с собой телефон.

А чего она, собственно, хотела? Конечно, у него есть женщина, или даже жена, наверняка, и дети имеются. И это хорошо, правильно, именно так у всех и должно быть.

Только не у нее… Видимо, ей на роду написано быть одинокой, бездетной, и максимум на что она может рассчитывать, так это ввязаться в историю со взрывами, кражами и убийствами. Ну и еще, если повезет, на одноразовый секс…

К глазам подкатили слезы и полились бы градом, если б Анна не сжала кулаки и не заставила себя сдержаться. Она всегда так делала с детства, и уже не помнила, когда плакала вволю последний раз.

Глава 27

Повернув позолоченный кран, Степан набрал в ладони холодной воды и плеснул на лицо, отчего поры сжались, и кожа сразу порозовела.

Только что позвонила его дочь Катюша, и это, как всегда, вызвало у него прилив радости – в ушах до сих пор стояло ее ласковое «Степушка». Он и сам звонил ей по любому поводу, чтобы она не отдалялась, позволяла ему принимать участие в своей теперешней взрослой жизни.

Недавно Катюше стукнуло девятнадцать, а Степан все еще видел в ней смешливого пухлика, всюду сующего свой любопытный курносый нос. Кто бы мог подумать, что из забавной девчушки вырастет такая красавица и умница – будущий врач-эндокринолог!

Характер у нее был боевой, и теперь она отстаивала свое право жить отдельно. Мать протестовала, и Катюша обратилась к отцу, просила приехать и поддержать ее решение. Степан, конечно, обещал, но при одной мысли, что надо будет общаться с Яной, бывшей женой, выслушивать ее жалобы и истерики, да еще спорить с ней, его передернуло.

Сейчас он даже толком не помнил, с чего это началось, как искренняя и нежная «любовь до гроба» сменилась привычкой, а потом и вовсе сплошными претензиями и взаимными оскорблениями.

Очень давно, когда он был студентом, и в кармане не водилось ни гроша, его жизнь совсем не казалась ему никчемной. А потом, когда вдруг в этом самом кармане образовался алтын, и стало возможно все и даже больше, началось существование, и с каждым днем становившееся все никчемнее. Иногда Степану даже приходила в голову мысль, что именно этот самый алтын все и испортил.

Вначале они с женой радовались шипящему, хрюкающему магнитофону «Электроника», на котором можно было гонять без остановки «Я буду долго гнать велосипед» или «Звезда по имени Солнце», а когда переехали в однокомнатную квартиру, неожиданно доставшуюся Степану в наследство от деда, они были просто счастливы.

Теперь никто не мог им помешать, и, просыпаясь утром в выходные, они долго валялись в постели, врубив музыку на всю катушку, потом уплетали бутерброды с российским сыром, запивая его дешевым растворимым кофе из кружек с полустертыми незабудками по краям, тоже доставшихся по наследству, к обеду размораживали запасенные на целый месяц пельмени, варили из них суп – и не было на свете ничего вкуснее, а самым большим приключением считалось поехать в подмосковный пансионат и кататься на лыжах по сосновому бору.

Потом родилась Катюша… жена стала раздражаться по всякому поводу и без, злилась из-за нехватки денег. И Степан сделал все, чтобы решить эту проблему. Яна не знала как, никто не знал…

Вдруг всего у них стало достаточно и даже больше – дома теперь имелась стереосистема, и всевозможной музыки было навалом; покупали они не растворимую бурду, почему-то называемую в народе «кофе», а настоящую арабику в зернах, и мололи эти зерна в модной машинке; пили его из сервиза, изготовленного по эскизам девятнадцатого века, а не из бабушкиных треснутых кружек; заедали кофе французскими тостами с настоящим швейцарским сыром; обедали не дома, а в каком-нибудь ресторанчике, причем обязательно каждый раз новом, хобби у них появилось такое, пробовать разную кухню; а уж отдыхать они ездили…

И Катюшу возили по Диснейлендам. Степан до сих пор помнил, как она смеялась, как развевались по ветру ее светлые косички, когда она кружилась на каруселях.

– Папа, папа, еще! – требовала она.

И они катали ее, потом, уже изнемогающую от усталости, приводили в номер, укладывали в постель, а сами шли гулять.

Только во время прогулок каждый думал о своем – он о работе, всегда о работе, и ничего не мог уже с собой поделать, а она… он и сам не знал, о чем она думала, ему было не интересно, в конце концов, у него есть дела поважнее, чем копаться у нее в голове.

Так у них и шло… Его бизнес расширялся и требовал все больше сил и времени, а Яна маялась от безделья – работать не было нужды, никаких серьезных увлечений у нее не сложилось, если не считать любовных и исторических романов, к которым она пристрастилась то ли от пресыщенности, то ли, наоборот, от безысходности, а дочь, постепенно подрастая, все меньше и меньше нуждалась в ее опеке.

Продолжалась такая жизнь семь лет, в итоге осталось только взаимное раздражение, и Степан не стал доискиваться причины этого, просто решил, что хватит.

До сих пор он помнил, ощущение свободы, когда ему выдали на руки свидетельство о разводе. И еще почему-то отчетливо помнил их последний разговор, после которого они разъехались и никогда, ни одной ночи больше не провели под одной крышей.

… Как-то утром после поездки на Багамские Острова они проснулись и ни с того ни с сего, начали ссориться, что случалось теперь очень редко – и это наскучило. Яна стала обвинять Степана в невнимании, в черствости и эгоизме, а потом в порыве гнева воскликнула:

– Почему я живу не в Средневековье? Там было хорошо – рыцари совершали настоящие мужские поступки ради своих дам! Хочу в средневековую Европу!

А Степан возьми, да и ответь:

– Тебе туда нельзя – тебя там сожгут!

Это был их последний разговор. В следующий раз они увиделись уже у адвоката, когда делили имущество и дочь.

С тех пор смыслом его жизни стала работа еще в больше степени чем раньше. Потом как-то он прочитал в одном журнале умное слово «трудоголик» и понял, что превратился именно в этого самого трудоголика. Еще там писали, что в развитых странах такое состояние считается болезненным, его надо обязательно лечить, и у них там существуют даже специальные реабилитационные программы для таких случаев.

Но Степан не желал ничего менять, по крайней мере до вчерашнего дня не желал. Он вел холостяцкую жизнь и был весьма ею доволен – как пел Боб Марли «Нет женщин, нет слез». Впрочем, женщины у него бывали, и брюнетки, и рыжие и всякие разные, но все они не добирались до его сердца, приходили и уходили, и след их был подобен следу рыбы в проточной воде.

И вот в его сети угодила особая рыбка… Интересно, что она подумала, услышав Катюшин голос, а он еще ретировался в ванную, прихватив телефон.

Степан принял душ, растерся полотенцем, облачился в длинный белый халат и уже пару минут, взявшись за дверную ручку, ждал непонятно чего, не решаясь выйти. С шумом втянув в себя воздух, он все-таки открыл дверь и выплыл в спальню.

Анна стояла в полоборота к нему у окна… и от вида ее спутавшихся пепельных локонов, крошечной жемчужинки в мочке уха, узкой спины и тонких щиколоток, у него захватило дух.

– А-а, ты уже все? – не повернув головы, спросила она.

– Да…

– Ну тогда и я… надо же запастись теплом, а то когда еще придется, – бодро проговорила она и, так и не взглянув в его сторону, проскользнула в ванную.

Степан проводил ее взглядом, дождался, пока послышался шум воды, и стал быстро одеваться, прилагая максимум усилий, чтобы унять разыгравшееся воображение – Анна без одежды, по коже струятся сотни жадных ручейков, ласкают ее грудь, бедра… Он тряхнул головой, прогоняя наваждение.

Анна долго стояла под горячим душем, но ей все равно было нестерпимо холодно – холодно от металлического запаха крови, в которой ничком лежал Карецкий, от умиротворенного взгляда мертвого Кирилла Львовича, он даже удивиться не успел, от разъедавшей ее тревоги, но больше всего от разочарования.

«Степушка…»

Зря она согласилась приехать сюда. Лучше б ее схватила полиция и заперла в тюремную камеру… подальше от него.

Глава 28

Ровно в восемь ноль-ноль Галемба, свежевыбритый, подтянутый, с кружкой горячего зеленого чая – кофе ему был противопоказан – занял командный пункт за столом в кабинете. Скоординировав действия своих и подключившихся из других отделов сотрудников сразу по нескольким направлениям, он вот уже два часа ожидал донесений с «фронтов».

Первой прорезалась галерея – ему сообщили, что с помощью аппаратуры, которую удалось задействовать, обследованы стены, пол и мебель, но безрезультатно.