Мария Артемьева – Нежить. Дитя из леса (страница 9)
Клавдия Михайловна только для виду поклевала чуть-чуть. И сразу вскочила, побежала ставить чайник. Схватила пустую сковородку – вымыть. Но я не дала – мне захотелось самой. Мы заспорили, обе вцепились в посудину. И так и ввалились втроем в кухню: я, соседка, и ее сковородка. Приклеились. В какой-то сказке что-то похожее было. Я вспомнила – и засмеялась. Клавдия Михайловна – вслед за мной.
А потом я увидела на окне в большой коричневой кастрюле Лёлечкин старинный бальзамин. За любовь к воде это растение называют в народе «Ванькой мокрым». Увидела – и смех у меня пропал.
Лёлечка с этим растением, как с живым, разговаривала. А вот теперь он стоял с почерневшими ветками, с повисшими, как тряпичные лоскутки, безжизненными листьями. Множество их опало, усеяв подоконник. «Ванька мокрый» скорбел по своей хозяйке. Мне стало страшно. Будь Лёлечка жива – она не допустила бы, чтоб ее любимый «Ванька» так увял. «Значит, ее нет? Нет!», – вспомнилось мне, и в висках застучала кровь, стало тяжело дышать.
Не думать. Единственное сейчас спасение – не думать ни о чем.
Я схватила стакан, набрала воды и плеснула в кастрюлю с цветком.
– Не поможет. Это ж он не высох. Это померзло всё! – вздохнула за моей спиной бабка.
Я обернулась:
– Как померзло?
Клавдия Михайловна пожевала сухим проваленным ртом и, будто нажевав каких-то мудрых решений, объявила, перекрестившись:
– Так я Леночку, Царство ей небесное, покойницу, как нашла-то? Вечером зашла к ней, валидолу попросить… И еще с лестницы почуяла: сифонит! Подхожу – а из-под двери так и тянет скознячищем! Я бегом к ней стучать, а у ней и не закрыто. Вошла я. Зову ее: Лёля, Лёля! Никто не отвечает. Темно. Я опять – Лёля да Лёля…
Я уже пожалела, что начала расспрашивать бабку. Всякий раз, как она произносила дорогое имя, во мне словно лёд трещал. И черная холодная вода захлестывала сердце.
– Ну, я вошла, свет включила – гляжу: матушки-светы! На кухне окно нараспашку, ветрильник по дому гуляет, Лена мертвая на полу лежит, а на подоконнике – грязи!
– Ка…кие грязи? – не поняла я.
Бабка зачем-то перекрестилась и беспокойно зыркнув на меня глазом, показала, потыкав в воздухе руками:
– Следы. Грязные. Будто ходил кто.
– Кто ходил? На подоконнике?! Птицы, может.
Бабка замялась. Замотала головой.
– Не, не птицы. Не похоже.
– Может, кошки? – предположила я. – Коты лазали…
– Может, и коты, – согласилась бабка, снова крестясь. – Только не похоже… Да и не держит у нас по улице никто котов-то. У Власовых же, где магазин, бобик-кабысдох – он всю эту живность на корню изводит! Как у позатошнем годе котят сожрал у Кузнечихи, так и…
– А куда же эти следы делись теперь? – спросила я, подойдя и осмотрев окно. Через стекло виден мне был и карниз, абсолютно чистый и мокрый, с лужицами недавно растаявшего снега.
Бабка уставилась на меня.
– Так я ж все зараз отмыла. А иначе – как же ж? Когда в доме покойница?
Я взглянула на бабку. Она таращилась, искренне недоумевая, что за странные вопросы ей задают. В глубоко запавших сонных глазах проблескивал какой-то суетливый безумный огонек, отчего мне тут же расхотелось ее допрашивать.
Следы? Примерещилось, наверное, бабке. В ее возрасте не удивительно. А вот что случилось со мной?.. Странное расхождение во времени смерти тети, странная ситуация с телефонным звонком…
Из головы не выходили слова доктора. Киржач был совершенно уверен, что Лёлечка не могла звонить мне вчера ночью. А доктор не из тех людей, кто способен на гнусные шутки да розыгрыши. Но ведь я могу поклясться, что говорила именно с Лёлечкой! Мне ли ее голос не знать?
– На ручки было похоже! – сказала вдруг бабка из-за спины.
– Что? – не поняла я. – Какие ручки?
– Ну, так… Следы-то. Будто дети ладошками хватали. Понимаешь?
Нет, ничего я не понимаю. Чертовщина какая-то.
Глава 5. Любим
Любим – таким допотопным имечком его наградила мать.
В деревне о Валентине Голубевой только ленивый не сплетничал: дескать, вот дура – сошлась с каким-то городским шабашником, тот ее обрюхатил да бросил. А на что ему деревенская давалка, которая на первого встречного повелась? Над Валентиной смеялись. И в глаза, и за глаза.
А она, словно не от мира сего, на чужие насмешки не обращала внимания: растила сына одна, играла с ним, покупала умные книжки, гордилась, какой он крепкий да здоровый, словно наливное яблочко. Не в пример многим деревенским ребятишкам из полных семей, да с отцами-алкоголиками.
«Любим – потому что любимый! Самый ты у меня, сынок, лучший на свете! – объясняла сыну Валентина. – А то, что папки у нас нет – ну так что ж! Не у всех бывают. Отец твой хороший человек, если б мог, конечно, с нами бы остался. Да только он не мог. Такая уж доля ему выпала, что ж поделаешь? Это ничего, это мы сами сдюжим».
И «дюжила». Впахивала за двоих, лишь бы сын ни в чем не нуждался. Неизмерима была Валентинина радость, когда Любим с красным дипломом окончил ветеринарный техникум и вернулся в родной колхоз работать на ферме. А спустя полгода женился на тихой симпатичной девушке из города по имени Регина, родили они Валентине внучку Катеньку и, казалось, счастье не покинет Валентинин дом уже никогда.
Но все это, конечно, оказалось иллюзией. Великая Майя – и счастье, и горе – всё иллюзия; только в одно никак не хочется верить, а в другом – слишком больно разувериться.
Весной 86 года Любима Голубева призвали в армию. И как самого крепкого по здоровью – единственного из всего района – отправили в Афганистан. Уговорили отдать долг родине. И только спустя полгода выяснилось, что в военкомате бумаги перепутали: взяли Любима Голубева, единственного сына у матери, кормильца семьи заместо Леонида Голубева, сына председателя колхоза, двадцатилетнего шалопая, подавшегося вскоре в город вслед за старшими братьями. Ходили слухи, что бумаги военком перепутал не просто так, а за большие деньги и подаренную председателем очередь на покупку «Волги»… Однако вскрылось это не сразу, а когда начались разбирательства – для Любима, Валентины, Регины и Кати это не имело уже никакого значения: при проведении крупной общевойсковой операции «Манёвр» ефрейтор медицинской части Любим Голубев пропал без вести в провинции Кундуз.
О его судьбе никто ничего не знал вплоть до ноября 1992 года, когда он вновь появился в родном селе – исхудавший, больной, контуженный. В документах его было написано, что он побывал в плену у моджахедов, но сам Любим ничего о том никому не рассказывал.
Валентина Голубева сына не дождалась: скончалась от рака желудка в районной больнице. Жена, Регина, не дождалась тоже: не выдержав трудной деревенской жизни, уехала вместе с дочерью в район, к родителям, а оттуда подалась за лучшей долей в столицу, и там следы ее затерялись.
Только в 2000 году Любиму пришло письмо из нотариальной конторы Владивостока – запрос на разрешение выезда в Китай несовершеннолетней Екатерины Любимовны Голубевой в сопровождении матери, Регины Алексеевны Шаровой в период с 15 мая 1999 года по 15 августа 1999 года.
Письмо нотариуса опоздало на год. За время, пока оно блуждало по просторам самой большой страны мира, Регина Алексеевна успела заочно развестись с мужем, выйти замуж за гражданина КНР Ли Сунлиня и отбыть на родину нового супруга вместе с дочерью, несовершеннолетней Ка Дзя Ли, усыновленной Сунлинем.
Жизнь для Любима Голубева стала совсем другой. И он стал другим.
– Не Любим ты, а Нелюдим! – сказал ему с обидой Егор Матвеевич – тот самый председатель колхоза, который за своего сына, Леонида Голубева, военкому взятку давал. В Гусевке половина села носит фамилию Голубевы, но родственность между некоторыми семьями была настолько дальней, что большинство Голубевых Егор Матвеевич давно считал лишь однофамильцами. Оно так и удобнее было.
Однако за разрушенную жизнь Любима Голубева Егор Матвеевич все же испытывал некоторое свербение в душе. Потому и пришел как-то раз в опустевший дом Любима – навестить. Поговорить с человеком, пообщаться. Бутылку водки принес.
А Любим взглянул на председателя светлыми лучистыми глазами, поморгал и будто не понял, чего от него хотят. Руками развел: не пью. На вопросы и уговоры улыбался только, да отмалчивался.
Егор Матвеевич неловко потоптался на пороге, потыркался… И ушел, не солоно хлебавши. Свербение в нем только усилилось.
Когда колхоз развалился, для большинства жителей села работы совсем не стало – перебивались, кто чем мог. Один Егор Матвеевич устроился хорошо: убыл на пенсию, прихватизировав энное количество земли, колхозной недвижимости и часть парка МТС. Однако последним перед уходом деянием Егора Матвеевича стало трудоустройство Любима Голубева на единственную ставку в Старицком лесничестве. Зарились на нее одиннадцать мужиков из местных, но Егор Матвеевич похлопотал – и Любим Голубев неожиданно для самого себя получил «тепленькое» место лесника. Он так и не узнал, кто был его таинственным благодетелем. Да это его и не интересовало.
Дела новой службы поглотили все его время и силы.
Хотя и повел он эти дела вовсе не так, как предполагали те, кто его на это место поставил.
***
Старый УАЗ-452 болотного цвета, покрытый ржавчиной, как жираф пятнами, ревел мотором, преодолевая последний снежный занос на пути к цели. Рыхлая снежная каша, искрясь, летела из-под колес, расстреливая многострадальное днище «буханки» ледышками, песком и мелкой галькой.