Мария Артемьева – Нежить. Дитя из леса (страница 10)
– Спокойнее, спокойнее, – посоветовал доктор Киржач, сидя рядом с водителем, – акселератор посадите!
Человек за рулем даже головы не повернул, яростно выжимая педаль газа. Доктор покашлял и вкрадчиво осведомился:
– Куда-то торопимся?
– Это вы тут сидите, как клопы в ковре, – ответил водитель. – А мне рассусоливать некогда…
– Тем не менее, акселератор советую поберечь, – сухо сказал доктор. И примирительным тоном добавил:
– Пойдемте лучше пешком. Осталось всего метров триста. Так и для здоровья полезнее…
Водитель уставился на доктора испытующим взглядом. Тот рассмеялся:
– Идем, идем! Где наша не пропадала?.. Аха-ха! Шутка.
Хихикая, доктор выбрался на дорогу и зашагал, по-журавлиному вскидывая ноги, перепрыгивая через покрытые тонкой коркой льда лужи в глубоких колеях.
Водитель заглушил мотор, что-то бурча себе под нос, аккуратно подхватил за лямки рюкзачок с заднего сиденья УАЗа, закрыл машину и поспешил за доктором.
– Имейте в виду – вы гарантировали мою безопасность! – нервно оглядываясь по сторонам, сказал он. – В моей организации…
– Послушайте, если не доверяете мне, зачем поехали? – скучающим тоном откликнулся доктор. – Если страшно, к чему тогда…
– Можно подумать, вам не страшно! – огрызнулся собеседник. – Не мелите шелухи! У меня есть свои резоны. И, кроме того, обязательства.
– Чепухи.
– Что?!
– По-русски говорят: не мелите чепухи. Шелуха – неправильно. И мы, кстати, почти пришли, – сказал доктор, свернув с дороги на малоприметную утоптанную тропинку, ведущую к заваленной снегом избушке.
– Демагог, – прошипел в спину доктору его спутник. Подкинул плечом рюкзак (внутри тонко звякнуло стекло), поправил лямку и зашагал по следам медика, стараясь не отстать и не ухнуть в ноздреватый, проваливающийся под ногами подтаявший снег.
– Люба! Встречай! Гости на пороге! – подойдя к двери избушки, доктор постучал по ней кулаком. Никто не откликнулся. – Нет его здесь. В сарае, должно быть. Постойте, я схожу… Секундочку!
Киржач сбросил на крыльцо черную спортивную сумку, висевшую на плече, и направился в обход избы на задний двор, не обратив внимания на то, как побледнел пришедший с ним человек, и как рука его нырнула за пазуху, во внутренний карман пуховой куртки с круглой нашивкой «Canada Goose».
– Я быстро! – крикнул доктор.
Дощатый сарай позади дома стоял с распахнутой дверью. Утоптанный перед входом снег алел свежими пятнами крови. Прежде, чем подойти ближе, доктор прислушался.
Из сарая доносилось жадное чавканье, всхлипы, тихий смех.
– Люба, ты здесь? – позвал доктор. Правую руку он сунул в карман. – Выходи! Я тебе гостя привез!
– Зачем?
На порог сарая вышел одетый в тельняшку и камуфляж невысокий мужик с лицом деда Мороза – добрым и румяным, с глазами светлыми, как весенние льдинки.
Обтерев ладони ветошью, он кивнул доктору, и мужчины пожали друг другу руки.
– Ну, как твои подопечные? – поинтересовался Киржач.
– Ничего. Покушали, – сказал Голубев, улыбаясь и часто помаргивая белесыми ресницами. – Кушают хорошо.
– Заметил, – коротко бросил доктор, разглядывая брызги крови вокруг сарая. Любим Голубев стеснительно улыбнулся.
– Анализы надо взять, – сказал Киржач.
– Опять?! Зачем?
– Надо, Любим. Ничего не поделаешь. Наука требует. Генрих Францевич, идите сюда! – позвал доктор. Из-за угла избы показался Генрих Францевич. Вытянутая лысая голова его торчала из белого пуховика марки «Канадский гусь» как березовый чурбачок в прогалине сугроба.
– Смелее, Генрих Францевич!
– Я ничего не боюсь, Игорь Ефремович, не выдумывайте, – прошипел гость, направляясь к сараю со своим рюкзачком. Правую руку он продолжал держать близко к пазухе.
– Я ж только что покормил, – растерянно сказал Любим. – Вот только-только…
– Вот и хорошо. Смирнее будут, – успокоил доктор. – Все в порядке, Любим, не напрягайся! Солдат ребенка не обидит. Клетку закрыл?
– Да.
Улыбаясь, доктор хлопнул Любима по плечу и вместе с Генрихом Францевичем вошел в сарай.
Спустя пару минут из сарая раздался визг, полетели вопли, крики и жалобное верещание. Любим скрипнул зубами, зажмурил глаза, зажал уши ладонями. Крепкие мускулистые пальцы, сами собой стиснувшись в кулаки, побелели.
– Держи, черт, крепче! Голову держи!
– Ах, ты сука…
– Шокером его, давай!
– Сейчас я тебе покусаюсь, тварь!..
– Нет!
Любим бросился в сарай, схватил за руки доктора, рассвирипевшего Генриха Францевича.
– Оставьте! Не трогайте! Не надо, пожалуйста!
Поднялась возня. Его оттолкнули, впопыхах задев чем-то тяжелым по лбу.
Любим Голубев упал, прикрыл голову руками и заплакал.
– Зачем?! Живые же души…
Больше он не пытался помешать своим гостям: лежал и, прижав руки к груди, тоненько поскуливал. Слезы текли по круглым розовым щекам.
Закончив работу, доктор Киржач опустился на корточки рядом с плачущим Любимом Голубевым. Вздохнул.
– Дурачок ты, Люба, дурачок. Горе луковое. И что с тобой делать?! Нашел «живых». Нашел «души».
Генрих Францевич, хищно вздрагивая ноздрями, как породистая лошадь, выигравшая скачку, упаковывал обратно в рюкзачок принесенные с собой инструменты и склянки с образцами.
Любим Голубев лежал, скрючившись, на полу сарая и рыдал, тяжело вздрагивая спиной. Доктор сидел рядом и гладил его по голове.
Глава 6. Кто идет по пустой лестнице?
Во сне я опять плакала. Мне приснился сгорбленный старик и двое маленьких детей с ужасно бледными лицами. Они глядели на меня из окон какого-то красивого дома. И дом этот рос, очень быстро: я стою внизу, а лица детей и старике всё дальше и дальше от меня, а я – проваливаюсь, ухожу под землю… Бестолковщина, но весьма неприятная.
Открыв глаза, я обрадовалась, увидав знакомые с детства выцветшие обои, репродукцию Айвазовского на стене, старый комод…
Чувство грозной неминуемой опасности, мучавшее меня во сне, отступило. Чего бояться, если сейчас заскрипят половицы, и, как обычно, в комнату заглянет Лёлечка:
– Динка, лентяйка, а ну подымайся скоренько. Четверг! Идем на рынок!
По четвергам в городе ярмарка. Мы с Лёлечкой покупаем молоко и творог у местных фермеров. Сегодня четверг… И… Сегодня похороны.
Сон внезапно развеялся. Лёлечка!..
Заслоны, возведенные в мозгу измученной психикой, пали, и предыдущий день встал передо мной во всей своей неприглядности. О, господи!
Говорят, время лечит. Чепуха. Что тут вылечишь? Когда память болит, часть души, ее сохраняющая, просто отмирает: мы, как ящерицы, откидываем этот хвост мыслей, чувств, привязанностей. Время тянется, рубцует открытые раны, схватывает наши немощи, словно гипс. Фиксирует их. И мы бежим дальше, уже слегка инвалидами. Мы продолжаем жить.
Грудь стиснуло болью. Дыхание сбилось. Я бы зарыдала, но раздался звонок в дверь. Это, наверно, доктор. Или Анна Гавриловна. С известием о Лёлечкиных похоронах. Надо встать и открыть. Ведь до сих пор ничего не знаю – что, как. Надо что-то делать…
Вскочив с диванчика, где я спала одетая, понеслась в прихожую. Немного повозившись с замком – что-то в нём заело – распахнула дверь.