Мария Артемьева – Нежить. Дитя из леса (страница 8)
Растянув губы в сонной, заторможенной улыбке, главный редактор поднялся, шагнул к двери и гостеприимно распахнул ее. И, отступив на середину комнаты, замер. С уголка распущенных в улыбке полных губ потянулась тонкая струйка слюны, сползла на пиджак, намочила рукав. Главного редактора это ничуть не обеспокоило: Эдуард Николаевич стоял посреди комнаты все с той же улыбкой и только слегка покачивался, словно камыш, колышимый ветром.
На стенах кабинета зашевелились тени, сползли с потолка вниз, опустились на плечи главного редактора. Сплелись с ним в тесный клубок.
Тихое бормотание и шепот зазвучали в комнате.
– Ххто… идет… по пустой лестнице… Да, шеф… Конечно, хозяин… Будет исполнено, мой господин…
Эдуард Николаевич ежился, хихикал, как девочка – пятилетка, когда ее щекочут. И задыхался от ужаса. Смерть засматривала ему в глаза, и он не смел отвести взгляд.
Глава 4. Следы
Дом я почувствовала еще издали: он ждал меня, поблескивая стеклами в сторону дороги. Маленький, кургузый осколок старины – все, что осталось от западного крыла давным-давно разрушенного дворянского имения. Здание это много раз перестраивали и переделывали, но архитектурной гармонии не прибавили. Дом выглядел нелепо, настоящий «кривой домишко».
И здесь осталась та часть меня, о которой я давно забыла: целлулоидный пупс из детства, прядь младенческих волос, школьные записки «Давай дружить», с размазанными от слез чернилами… И вдруг все это бросилось мне навстречу, знакомое и пугающе живое. Ты шепчешь: «Не может быть», а память лижет тебе руки и машет хвостом, и язык у нее теплый и шершавый, такой родной и настоящий, что ты содрогаешься.
Завидев знакомый резной балкончик, закрытый цветными стеклами – я замерла. Вспомнила запах нагретой на солнце пыли – она оседала на стопках прочитанных газет и журналов, которые мы выставляли туда с Лёлечкой.
Над крыльцом горела лампочка. Кто-то топтался у входа под козырьком, похожий на черную тень. Я сделала шаг, и он обернулся: высокий сутулый мужчина в черном пальто, с некрасивым, но умным лицом. Он курил, щурясь от дыма; невольно вздрогнул, и посторонился, когда с крыши съехал пласт мокрого снега. Ударившись о землю, снег рассыпался, обдав крыльцо фонтаном холодных брызг.
А черная тень не растаяла, подумала я. И вдруг узнала этого человека. Доктор Киржач.
– Игорь Ефремович! – окликнула я его, – Здравствуйте. Я – Дина.
Голос у меня дрогнул. Киржач придирчиво осмотрел меня.
– Да, это ты. Выросла, – признал он, наконец, без улыбки. Подошел, вынул у меня из рук дорожную сумку. По его замедленным движениям я догадалась, что он очень устал.
– Чего ж раньше не приехала?
– Я не знала! Не знала, что Лёлечка больна. Она только вчера позвонила.
– Позвонила? Вчера? А ты ничего не перепутала, Дина? Елена Николаевна уже три дня, как в морге.
– В морге?!
Деревянный порог, внезапно вздыбившись, прыгнул к самым глазам, и я увидела доски крыльца с истертой, осыпавшейся краской – близко-близко возле своего лица.
В узкой щели от выпавшего сучка, зацепившись еще крепким черенком за какую-то щепку, застрял коричневый полусгнивший лист березы и трепетал на ветру, словно маленький сигнальный флажок. И мне казалось, я слышу, как трещат и рвутся его ослабевшие прожилки под напором холодного сквозняка.
…Девочка ждала фею? А фею поймали и оборвали ей крылья.
***
Я пришла в себя от того, что по моим щекам похлопывали мокрым полотенцем. Открыв глаза, увидела испуганное лицо Киржача – крупное, с уныло нависающим носом в красных прожилках; курчавые темные волосы прилипли к вспотевшему лбу.
– Ну, барышня, даешь ты стране угля.
Толстая сердитая складка кожи, морщившая лоб доктора Киржача, расслабилась и опала: Игорь Ефремович, убедившись, что я пришла в себя, вздохнул с облегчением. Но тут же снова лоб его пошел буграми, и он принялся меня отчитывать:
– Ты что же это, барышня? В голодные обмороки падаешь?! Вон тощая какая. Это что, диеты у вас московские или ты пост траурный затеяла?
– Игорь Ефремович… А как же… Кто же…
– Ой, божечки! Оживела? Ну, слава тебе, царица небесная! – раздался шепелявый старушечий голосок и я, подняв глаза, увидала толстую желтолицую бабку в синем шерстяном платье – сарафане. Она протягивала мне граненую стопочку с какой-то густой багровой жидкостью.
– А я тебе, Дина, наливочки принесла. Пей!
Бабку я узнала сразу – Клавдия Михайловна, соседка. В конце Школьной улицы всего два дома; наш слева, ближе к дороге, Клавдии Михайловны – справа, в глубине.
Я даже фамилию бабкину вспомнила: Синькова. Старший ее сын утонул, когда ему шестнадцать было – давно, я его и не знала. А младший, Костик, учился со мной в одном классе, и потом – Лёлечка рассказывала – служил в армии на Дальнем Востоке, там и осел, семью завел.
Бабкин муж, Николай Алексеевич, пропал как-то странно – в 72 году уехал шабашить на стройку в соседней области и домой не вернулся. Что с ним случилось: сгинул или сбежал, соседка не говорила. А Лёлечка из деликатности и не расспрашивала: захочет – сама скажет, а нет – не нашего ума и дело.
С тех самых пор Клавдия Михайловна жила одинокой бобылкой. Уж ей больше восьмидесяти, я думаю. Куда старше моей Лёлечки, а вот жива, скрипит помаленьку, вечная бабка, ничего ей не делается. А Лёлечка… Перед глазами у меня снова все поехало, замелькали черные мухи, и странно сузилось зрение.
«Три дня как в морге», сказал Киржач… Стоп. ТРИ ДНЯ. Но тогда кто же мне звонил? С кем я разговаривала?!
– На-ка, выпей-ка, – бабка сунула принесенный стопарик мне прямо под нос. Багровая густая жидкость в нем пахла приятно – чем-то ягодным и сладким, вроде домашнего варенья. Я села. Оказывается, я лежала на диване в той комнате, которую мы с Лёлечкой торжественно называли «залой». Приняв у бабки стопку, выпила содержимое одним махом. Мне сразу обожгло рот и перехватило дыхание – «наливочка» оказалась крепкой, не меньше половины ее составлял, наверное, чистый спирт.
– Ничего себе! – горло загорелось так, словно туда плеснули напалмом. Кровь бросилась мне в лицо, стало жарко, и я села, спустив ноги на пол. Дышать я могла только через рот. – Что вы туда вбухали?!
– Это бальзам. На травах, на ягодках. Боярышник, вишневый лист, зверобой… – зашамкала бабка.
– Можно воды?! Пожалуйста!
– Да, да!
Игорь Ефремович вскочил, подал мне стакан воды из стеклянного графина с позеленевшим дном, который стоял на столе. Я выпила и обвела глазами комнату.
Кроме того, что в квартире не было теперь ее хозяйки и домоустроительницы – ее души… других перемен я не заметила.
Все в зале было, как раньше, когда я еще жила здесь.
Занавески с большими тюльпанами на окнах. Фарфоровые часы на комоде. Гобеленовый коврик с оленями у дивана. Репродукция Айвазовского в золоченой дешевой рамке. Фотографии отца, матери и мои детские – над комодом. Полосатые половики на дощатом крашеном полу. Сколотая местами плитка на голландской белой печи.
Когда в городе провели центральное отопление, большинство домовладельцев разобрали свои печки, освобождая жилплощадь от убогого элемента сельского быта. А мы с Лёлечкой печку оставили. И потом нарадоваться не могли, затапливая ее по собственному желанию и хотению промозглыми осенними вечерами, когда центральную котельную еще и не думали греть – ведь по отчетным чиновничьим бумагам до наступления сезона было еще далеко, а по истинным погодным условиям дом вымерзал.
Интересно, запасла ли Лёлечка на зиму дрова? Дрова мы держали в сарае во дворе, а небольшую вязаночку на одну растопку подсушивали на кухне у плиты, в деревянном коробе.
Я хотела встать, но Игорь Ефремович меня удержал.
– Нет уж, девица – красавица, ты лучше пока еще посиди. Сейчас Клавдия Михайловна сготовит тебе чего-нибудь покушать, а потом посмотрим. Тебе после обморока лучше отдохнуть.
– А как же Лёлечка? Как по… похороны?
Выговорила все-таки это мерзкое слово. Выгнала его из себя сквозь зубы, и рот тут же свело оскоминой, а глаза защипало, будто песка в них швырнули.
Игорь Ефремович потрепал меня по плечу.
– Ничего, ничего. Не волнуйся. Елену Николаевну в городе уважали. Администрация выделила средства, коллеги ее позаботились уже обо всем. Отпевание, поминки – всё будет. Ты постарайся до завтрашнего дня сил набраться. В четверг… похороны.
Он отвернулся, поморгал и набросился вдруг на старуху, которая, с жалостливо сморщенным лицом стояла надо мной все с тем же опустевшим стопариком в руках.
– Клавдия Михайловна! Что ж стоишь-то? Помогай, корми девчонку!
– Да, да!
Бабка, переваливаясь, поспешила к дверям.
– А я пойду, Дина, – сказал доктор. – Мне выспаться надо. С дежурства.
– А как же?.. – вскинулась я, но он меня остановил:
– Завтра. Все завтра. Сегодня отдыхай. Может, Анна Гавриловна позвонит еще – из библиотеки, помнишь ее?
Я кивнула.
– Ну, будь. Держись, девица.
Доктор кивнул мне и вышел. Я услышала, как хлопнула дверь квартиры, а спустя пару минут – входная внизу.
Я закрыла глаза и ненадолго заснула, будто провалилась. Наверное, сказалось нервное перенапряжение последних суток.
Потом пришла Клавдия Михайловна, притащила яичницу с луком – целую сковородку. Мы вместе сели за стол, и я неожиданно для себя с ужасным аппетитом съела почти всю яичницу, закусывая черным хлебом. Я и забыла, какой он душистый, со слегка кисловатым вкусом мякоти и толстой коркой – настоящий ржаной хлеб. Давно не ела такого.