Мария Акулова – Преданная. Невеста (страница 77)
— Я не хотела делать тебе больно. Мне самой было сложно. Мне легче было закрыться…
Она слушает молча. Я боюсь увидеть в глазах вспышку. Ужасно боюсь новой порции обидных слов и толчка прямо в грудь. Не обязательно рукой.
— Сначала я думала, это у вас с ним ненадолго. Потом поняла, что он тебя у меня забрал. Я была не готова…
— Всё сложно, Лиз. Но я тебя люблю.
Она закрывает глаза. Всхлипывает.
Не могу выдержать. Двигаюсь ближе. Обнимаю. Лиза сильно обнимает в ответ. Слез вдруг становится больше. Они вдруг начинают отчаянно литься из двух пар очень разных глаз. Я прижимаю ее к себе сильнее.
Чувствую дрожь. Не знаю, чья она.
Слышу всхлипы. Не знаю, чьи они.
Глажу Лизу по исхудавшей спине и укутываю нас одним на двоих любимым запахом духов. Мы бесстрашно делаем шаг в мир, где общего у нас намного больше, чем различного.
— Мне было плохо, — она признается, я осознаю, что мне тоже. Очень. Наши всхлипы все так же идут в разнобой, но звучат как будто в унисон. — Я хотела вернуть все, как было, но оно не возвращалось… — Перемещаю руку на затылок подруги и снова глажу. Она даже не представляет, как хорошо я ее понимаю. Прижимаю крепко-крепко. Без страха впитываю дрожь, как свою. — Я не могу быть одна. А все, кто мне нужен, отталкивают. Или я их. Не знаю…
— Мне без тебя тоже сложно, — признаюсь, жмурясь сильно-сильно. Все еще всхлипываю, но рыдания смешиваются с облегчением. Из них рождается улыбка.
Я сжимаю в ладонях почти полностью стаявшие щеки. Веду по ним, собирая слезы. Чувствую тонкие холодные пальцы на своих. Лиза делает то же.
— Умом я понимаю, что мне никто ничего не должен…
— Мне тебя не хватало, Лиз. — Я перебиваю, но подруга не злится, а улыбается. Я тоже.
— И мне тебя. — Мы смеемся, плачем, обнимаемся. Переизбыток эмоций, который сочетает в себе эйфорию, страх, волнение, продолжает проходить дрожью по нашим телам. Не знаю, когда утихнет. Не знаю, что будет дальше. Но сейчас это кажется неважным.
Уже Лиза гладит меня по волосам. Мы не льем друг на друга кучей информации. Пока осторожно. Пока постепенно. Где-то над ухом слышу немного хриплое:
— Ты мне даже не рассказала, как у тебя в первый раз…
Щеки вспыхивают. Кусаю губы, чтобы не улыбаться. Ощущая, как она возвращается. Любопытная. Бесцеремонная. Искренная и прямолинейная.
Не боюсь делиться блеском в глазах, когда смотрю в ответ. У нее глаза тоже зажглись. Чуть-чуть, но это такая победа!
— Было больно…
— Вот козел! — Смеюсь. Сначала я, потом она.
— Дело не в нем.
— Конечно, дело в его дубине.
— Лиза!
Подруга фыркает. А я понимаю, что защищать судью перед ней бессмысленно. Но она же видит, что я счастлива…
— Мне на Родосе понравилось… — Попытка вжать проведенные порознь месяцы в пару фраз, конечно же, провальна. Но я все равно пытаюсь.
— А со мной в Грецию ты отказалась…
— Возможно, потому что у тебя дубины нет.
Лиза вспыхивает. Дует губы, хочет оттолкнуть меня, но я ее придерживаю. Мы молчим и просто смотрим друг на друга. Заново знакомимся. Вспоминаем.
Легкость и веселье сменяется новой порцией сжимающих горло слез. Это что-то на нестабильном, возможно даже истеричном, но просто надо пережить.
Я вижу, что у Лизы тоже мокнут глаза. Вздыхаю, чтобы немного расправить легкие.
— Мне с ним хорошо, Лиз. Но это не значит, что хорошо без тебя. Без тебя было плохо.
Я по глазам читаю, что Лизе слышать это приятно. Она сжимает губы. Выдержав недолгую паузу, кивает.
— А еще у меня теперь татуха на заднице, представляешь? — Смеюсь и плачу… Глаза Смолиной снова увеличиваются в размере. Она качает головой и тянет меня назад, чтобы обнять еще сильнее.
— Господи, всё так, как я и говорила! Он тебя совсем испортил!
Глава 42
Юля
Положение каждой фигуры на нашей извращенной шахматной доске выглядит шатким. В частности и мое — белой пешки в черном плаще. И пусть кажется, что надежней всего было бы стоять на месте, я все же делаю аккуратные шаги.
Лизу наконец-то выписывают.
Положительная динамика в состоянии подруги видна невооруженным глазом. Я тоже понемногу возвращаюсь к жизни. К работе в суде. К парам. Мы заново привыкаем к подзабытой манере дружеского общения, но слишком острые темы не поднимаем.
Сегодня подруга просыпается в палате, как мы все очень надеемся, в последний раз.
Отец привозит ее одежду и даже косметичку. Смолиной просто нужно спуститься к парковке и сесть в машину, но даже для этого приходится ждать, пока она приведет себя в порядок. Цитируя великих: "чумой она не выйдет". Спорить никто даже не пытается.
Я жду ее в кресле.
Когда выходит и крутится — хвалю.
Сидевшие еще недавно плотно джинсы теперь велики ей в талии. Лиза остро шутит о том, что нервный срыв того стоил и теперь ей можно вести блог о способах экстренного похудения. Я деликатно молчу, что даже для шутки это слишком.
Прочитала где-то, что путь к прохождению сложностей — это нормализация темы. В частности, через сарказм и иронию.
Надеюсь, процессом нормализации интересуюсь не только я. Потому что, как бы там ни было, куда более сложный и длинный путь предстоит дочери и отцу.
С ним Лиза до сих пор толком не разговаривает. Исключение: хмурое «благодарю» в ответ на протянутые даже не ей, а мне чехол с одеждой и сумку с косметикой и Дайсоном. Не «спасибочки». Не «папочка». Между ними — Арктика. А я осталась как бы между двух огней. И сколько бы себя ни убеждала, что это не мое дело и не мои проблемы, всё равно проникаюсь.
Лиза очень попросила поехать домой с ней. И даже четкое понимание, что мне этого делать нельзя, не помогло отказать.
Выписываемся мы втроем. Дальше — втроем же поедем к ним.
Слава знает полуправду. Для него Лиза возвращается домой, а ее отец временно съехал. Мне стыдно за ложь, но она кажется меньшим из зол. Я расскажу потом. Приму его реакцию. Даже оправдаться не попытаюсь.
Просто сейчас мне легче двигаться по шахматной доске тихонечко. Меня не интересует ни шах, ни мат. Окружающие тоже замерли, мне кажется.
Руслан Смолин ждет нас с Лизой у машины. Курит, держа пальцы на ручке задней двери. Когда мы достаточно близко — открывает ее. Я чувствую, что Лизу потряхивает. Она все еще в жестком конфликте с отцом. А его я не понимаю. Он вроде старается — машина прогрета, забота читается в действиях, но дистанция между ними кажется непреодолимой.
Он подает дочери руку, Лиза поджимает губы и поднимается на ступеньку высокого джипа без помощи.
Плюхается на сиденье и сразу же двигается вглубь.
— Юль, садись.
Смотрит на меня требовательно и испуганно. Как будто боится, что я брошу ее прямо здесь. Вздыхаю и повторяю ее маршрут. Мне намного противней, но сама от помощи ее отца не отказываюсь.
Мажу взглядом по его лицу. Он кивает мне в знак благодарности. Я не отвечаю.
Сажусь на теплое сиденье и позволяю Лизе оплести мою руку. На плечо опускается ее голова. Я отворачиваюсь к окну. Вздрагиваю, когда водительская дверь захлопывается громче, чем казалось бы уместным. Замкнутое пространство салона тут же до отказа заполняет напряжение, от которого я стараюсь отгородиться.
Это не моя история. Я всего лишь переночую с подругой сегодня. Я готова буду ее поддержать, помочь, да даже приютить. Но роль связующего звена на себя не возьму. Пусть разбираются. У меня своя жизнь.
Как будто напоминая об этом, Слава оживляет мой телефон входящим сообщением.
Экран вспыхивает. Мы с Лизой одновременно смотрим вниз. Читаем тоже вместе.
У меня сердце сжимается. Хочется тут же схватить мобильный и набрать.
Лиза глубоко вздыхает.