Мария Акулова – Под его защитой (страница 86)
Вопрос повисает в ночном воздухе. Я не знаю. Если по-честному, то я не знаю.
Это будет самое сложное мое дело, тут без сомнений. Но вытащу ли…
— Давайте сразу договоримся. Я занимаюсь её защитой. Вы — помощью. Психологи. В глаза заглядываете. В рот заглядываете. Следите за состоянием и самочувствием. Охрану обеспечиваете… Если выпустят, конечно…
Арсен кривится, а я даже удовольствие от его страха получить не могу. Страх-то у нас общий.
— Дашь сигарету? — мой бывший благодетель и по состоянию на несколько часов назад лютейший враг просит сдавленным голосом после нескольких минут молчания. Я думал о своем: выстраивал в голосе последовательность собственных действий. О чем он думал — без разницы.
Открываю пачку, Арсен тянет сигарету, благодарит за огонь. Курим вдвоем.
— У меня нет ничего, кроме Алисы, Ден. Ничего.
Эта информация злит. Он как будто пытается взвалить на мои плечи дополнительную ответственность. Но дело в том, что это не требуется.
— Я маме Алисы клялся… Она меня просила об одном, чтобы Алису в обиду не дал.
Боковым зрением вижу, как взрослый, состоявшийся, готовый весь мир в крошку, глазом не моргнув, мужчина дрожащей рукой тянется к урне. Тушит сигарету и забрасывает. Поднимает ладонь к лицу, сжимает переносицу.
Я поворачиваю голову, отмечаю, что у Колинчука подрагивают плечи. Это ужасно, конечно, но мне не хочется ни поддержать, ни подбодрить. Я вообще не могу его жалеть и думать о нем. В моей голове — Алиса. Её глаза. И то, как по моей просьбе сохнут слезы.
— Вы не справились, Арсен.
Он, мне кажется, даже не слышит. Плачет в себя от страха, боли и отчаянья. Я тоже плакал бы, если не паралич души. Мне нельзя бояться. Всем можно — мне нельзя.
— Возьмите себя в руки ради Алисы. Её надо спасать. Мы очень крупно попали. От вас тоже нужно будет много, чтобы она не села.
— Как её могут посадить? Она защищалась. Я этого ублюдка сам убил бы…
И я убил бы. Я бы без сомнений сейчас поехал в больничку, подошел к аппарату и отключил вентиляцию легких. Но нельзя. Если мы хотим, чтобы Алиса не села, несостоявшийся насильник должен выжить.
— Я скажу вам при условии, что до Алисы эта информация ни за что не дойдет. Необходимую оборону очень сложно доказать. Так всегда было, но в случае с Алисой всё ещё хуже. Трунин будет обелять своего сына и себя. Это будет громкое дело. В его крови не найдут ни наркотиков, ни алкоголя, хотя я уверен, что они там есть. Алису будут пытаться выставить пьяной девицей, которая сначала решила подразнить парня, а потом зачем-то вьебала ему камнем по башке. Следствие будет пытаться вывернуть в сторону ее безоговорочной вины. Чтобы нам удалось доказать обратное, понадобится чудо, бабки, связи. Меня не хватит на всё это плюс душевное состояние Алисы. Поэтому Алиса — на вас. Контакты с Труниным или любым человеком по этому делу — только с моего ведома, уяснили?
— Да.
— Отлично.
Затягиваюсь в последний раз и тоже тушу сигарету. Странно, но у меня пальцы не дрожат. Может я меньше Алису люблю? Меньше за неё боюсь?
Нет, херня. Адски.
Могу молчать. Могу не прощаться и ничего не объяснять. Завтра в девять заседание по определению меры пресечения. Хотя бы в этом нам повезло, потому что Алису спокойно могли мариновать в СИЗО три ебаных дня. Только что-то мне подсказывает, что обвинение не её жалеет, а хочет побыстрее засадить на законных два месяца.
Хуй им.
— У меня тоже нет ничего, кроме Алисы. И из-за вас я сегодня мог ее потерять. — Говорю, смотря в лицо Арсена. Сейчас вообще не стыдно. Это правда.
Я его ненавижу почти так же сильно, как ненавижу ублюдка, которому моя Алиса засадила по башке.
Правильно сделала, девочка. Всё сделала очень правильно.
— Это вы виноваты, Арсен. Живите с этим знанием.
А я буду жить со знанием, что мы делим вину пополам.
Глава 43. Денис
Нас с Алисой теперь разделяет не перегородка между этажами и даже не целый океан, а заученный наизусть маршрут длиной в тридцать четыре километра.
Я подъезжаю к пункту охраны одного из элитных поселков, торможу перед шлагбаумом и показываю документы.
Меня, конечно же, пускают. А я радуюсь, что к исполнению своих обязанностей здесь относятся так скрупулезно.
Из маленьких побед, которыми я мог бы гордиться (а ещё которые я мог бы успешно «продавать» клиенту, если бы сам не боялся за подзащитную ничуть не меньше, чем тот самый клиент), на моем счету тот факт, что на содержание Алисы под стражей суд не согласился.
Сейчас она находится под ночным домашним арестом. Но по факту он длится почти круглосуточно. Просто потому, что покидать дом ей особо незачем, а нам… Страшно.
Её несостоявшийся насильник пришел в себя, гнида пиздит, что из-за удара по башке он частично потерял память. Понятия не имеет, что нашло на сумасшедшую, набросившуюся на него с камнем.
В том, что он всё помнит, я ни капельки не сомневаюсь.
Как и в том, что его давно можно было выписать и засадить за попытку изнасилования, но этого не происходит. Он продолжает отлеживаться в больничке, внимательно слушая указки собственного отца.
Отец, ожидаемо, не меньшая гнида.
Любые попытки защиты хотя бы минимально сбалансировать проводимое расследование сводятся на нет. Я встречаю сопротивление на каждом шагу: мне приходится вынимать из следователя душу, чтобы к материалам дела была приобщены снятые у Алисы побои, чтобы была взята во внимания та часть её первичных пояснений, где девочка рассказывала, что эта сука пыталась её изнасиловать. Мы оспариваем результаты Алисиной экспертизы, которая показала просто лошадиную дозу спиртного в её организме.
Я знаю, она почти не пила. Я ей верю. Но суду нужно больше, чем просто вера.
В крови младшего Трунина не найден ни алкоголь, ни наркотики. Его отец не жалеет денег на заказные статьи, чтобы как можно громче звучала именно их версия. Ему сочувствуют, желают крепкого здоровья и побыстрее оправиться. А Алису по договоренности с Колинчуком мы вывезли в его загородный дом, отец выставил по периметру охрану и проводит с ней всё время, какое только может.
На него, как и на меня, оказывается прессинг. Но это ничто. Пыль. С пути нас так не сбить.
Следствие напрочь не хочет выворачивать в сторону расследования попытки изнасилования и применения против Трунина мер необходимой обороны, но я своего добьюсь. Сломаю.
Постоянно консультируюсь с коллегами, которые вели в своей карьере не одно, не две, и даже не двадцать уголовных дел. Я понимаю, что, возможно, не лучший защитник для Алисы в сложившейся ситуации, но точно самый мотивированный.
Я изучил всю существующую практику, я знаю, что нам нужно доказать, и как это сделать. Только сопротивление с каждым днем усиливается.
Волшебным образом исчезли записи камер в том самом ресторане. Водитель такси отрицает, что звонил и просил выйти в другом месте. Номер, с которого Алису набрали, не существует. Кто его купил — неизвестно. Дружки Трунина как под копирку свидетельствуют, что Алиса сама подошла к парню и предложила выйти покурить.
На Трунина отовсюду сыплются положительные характеристики. Об Алисе почти никто и ничего не знает.
Я даже по своим иногда вижу, что они готовы поверить. Малику хватает ума молчать, но в глазах читаю:
И я помню. В отличие от остальных, я всё, блять, помню. И я знаю, что с ней собирались сделать страшное. Хотя почему собирались? Продолжают пытаться.
Для меня открывают ворота и впускают на территорию Колинчуковского дома.
Отца Алисы с ней сейчас нет. Не пересекаться с ним мы не можем, у нас всё же много важных общих тем, но беда нас не сблизила достаточно, чтобы мы вернулись к былой легкости общения. Всё по-прежнему сложно. Мы друг друга не устраиваем, но не можем позволить себе роскошь вражды.
Час назад у нее закончилась встреча с психологом. Я предложил пообщаться после. Она согласилась. На встречи с Алисой я стараюсь никогда не опаздывать. А ещё… Очень тщательно к ним готовлюсь. В первую очередь, морально.
Меня впускают в дом, проводят до двери в одну из комнат. Этот «конвой» не злит и не смущает. Я сам попросил, чтобы Колинчук не делал исключений ни для кого и никогда. Меня нужно прощупать? Отлично. Я готов. Теперь хочу, чтобы отец включил свою гиперболизированную опеку на максимум. Мне страшно за неё настолько, что я не исключаю даже физической расправы.
Сначала стучусь в дверь, потом приоткрываю, услышав: «войдите».
При первом взгляде на Алису со мной всегда случается одно и то же: сердце замирает, а потом несется…
— Привет, — я улыбаюсь, стараясь сразу же взять себя в руки, закрыться, чтобы собственные эмоции не читались, и при этом впитать каждый полутон, который найду в ее глазах, мимике, жестах, позе…
— Привет, — она сидит на диване, подтянув под себя ноги. Уютная. Теплая. В домашнем. А перед глазами на мгновение вспыхивает картинка из СИЗО. Я моргаю, чтобы отогнать.
Сейчас она совсем другая, слава богу. Колинчук со своей частью справляется. Надеюсь, я со своей тоже смогу.
После попадания домой моя девочка упала на дно ужасной депрессии. Сначала с кошмарами и криками во сне. Потом со страхом спать, потому что во снах к ней приходит
Она прошла путь от ужаса, в котором очень просто захлебнуться, через ненависть к себе, в сторону принятия ситуации и признания: этот кошмар можно преобразить в опыт. Они с психологом учатся сейчас это делать.