Мария Адельманн – Как быть съеденной (страница 19)

– Я ношу эту шубу, потому что этот волк пытался меня убить.

Он засмеялся, явно сочтя это шуткой. Он совершенно точно не узнал меня. Кожа у него была мокрой от пота, пот склеивал его волосы – линия их роста была прямой и располагалась слишком низко.

– Почему такая красивая девушка творит это с собой? – спросил он. Кончики его губ изгибались в улыбке. – Ты влипла во что-то неприятное, да?

Он водил пальцем туда-сюда по короткому, но толстому выпуклому шраму, который тянулся перпендикулярно венам на моем предплечье. От прикосновения его пальцев к шраму мое сердце заныло от тоски. Не по этому мужчине, а по чему-то непонятному. Если б я знала, чего хочу, я получила бы это и не стала бы использовать свою руку как разделочную доску. Иногда порезы удовлетворяли какую-то сиюминутную поверхностную нужду: все равно что быть голодной и съесть первое, что увидишь в холодильнике – оливки, маринованные огурцы, ломтики американского сыра…

Мужчина вскочил и задергал мышкой своего компьютера. Из колонок запел низкий, хриплый голос. Я пыталась погрузиться в печаль этой песни.

Мужчина сунул руку под подол моей юбки, в мои пропотевшие насквозь трусы; его пальцы описывали круги, в то время как он с усмешкой смотрел на меня.

Свободной рукой он убрал волосы, упавшие мне на лицо, и аккуратно заправил их за ухо. Мне это не понравилось. Я имею в виду, мы же едва познакомились.

– Ты правда горячая, – сказал он. – Я имею в виду… температуру.

Он отказался от попыток возбудить меня, пощупал ладонью мой лоб, потом ухватился за горловину моей шубы и стянул ее с меня, держа за облезший воротник, а потом бросил рядом с футоном.

Потом он снял с меня футболку и уронил на пол. Провел ладонями по моей спине и остановился, когда нащупал шрамы: четыре ровных, выпуклых линии на моей правой лопатке.

Он захотел получше разглядеть их.

– Ого! – произнес он, прослеживая четыре шрама четырьмя пальцами. – С ума сойти.

– Волк пытался убить меня. – Я люблю повторять эту шокирующую фразу.

– Такая хрень происходит постоянно, – отозвался он.

– Волки? – спросила я.

– Не настоящие волки. Но всякие типы часто пытаются убивать женщин. Ты слышала про ту девушку… как же ее звали?

– Бернис, девушка Синей Бороды, – сказала я, потому что рассказ с прошлой недели все еще был свеж в моей памяти.

– Нет, – возразил он. – Та, которую на десять лет заперли в подвале. Или на чердаке? Это она сбежала через теплопровод? Или ее держали в ящике под кроватью?

– Ты смешиваешь истории разных людей. Ты когда-нибудь слышал о том, кого называли Красной Кофточкой?

– Ну и о чем же ее история? Мама разрешает детке бродить одной? Девочка не слушается правил? Девочка отвлекается? Девочка заигрывает с волком? Девочка получает то, что заслуживает?

– Что-то вроде этого.

– К слову, о волках… – усмехнулся он. – На четвереньках, ага?

– Не важно, – ответила я, становясь в указанную позу.

Я была удивлена тем, куда он вошел, но – что я могу сказать? – я не возражала. Никогда не знаешь, проверяет ли кто-то твои границы или готовится проломиться прямо сквозь них. В этом преимущество того, чтобы вообще не иметь личных границ.

Я думала о том, хочу я на самом деле быть здесь или нет. Именно так женщины оказывались забитыми до смерти и выброшенными в мусорный контейнер. Но все равно был какой-то жуткий восторг в том, что день может пойти совершенно непредсказуемо. Я не могла не думать о том, что есть некий урок в пульсирующем сердце всего, где таятся жар, тьма и опасность.

Было много безуспешных тычков, а потом мое тело вдруг без предупреждения поддалось. Это напомнило мне о том, как ты пытаешься протолкнуть матрас сквозь узкую дверь и удивляешься, когда вдруг с размаху вылетаешь на другую сторону. Не буду говорить, что это не было больно. Сначала была короткая, резкая, жгучая боль. Я чувствовала жар и холод, раздутость и головокружение, словно мое тело было наполнено до краев и грозило переполниться… словно я могу сблевать только ради того, чтобы освободить место.

Но, помимо этого, я ощущала, как сквозь меня бежит энергия, словно через спираль электрической лампочки.

Он начал замедлять движения, просто пытаясь укрепить свои позиции, в то время как я кусала костяшки своей руки, сжатой в кулак. Даже без шубы мне было жарко. Пот катился по лицу, жег глаза, капал с носа и подбородка. Спина чесалась. Руки мужчины скользили по моим бокам.

Одним из самых привлекательных аспектов этой позиции было то, что нам не нужно было смотреть друг на друга. Я знала, как выгляжу: юбка задрана до талии, руки сжимают мех шубы, лежащей на краю футона, а мужчина раскачивается надо мной. Фоновая музыка теперь звучала просто завываниями, без инструментального сопровождения, а футон трясся и елозил не в такт песне.

– Ты ужасно плохая, плохая девчонка, – твердил мужчина.

Я закрыла глаза и увидела точки света под веками. Представила этого мужчину в образе зверя, сгорбленного и волосатого: волосы на груди свалялись, словно войлок, волосы в беспорядке ниспадают на спину, спутанная борода покрывает щеки.

«Не разговаривай с чужими, – всегда говорила мама. – Не общайся с мужчинами. Мужчины – псы, и даже хуже». Но почему она сама всегда разговаривала с чужими, с мужчинами в бакалейной лавке, на заправке, на родительских вечерах? Почему всегда писала номер своего телефона на клочке бумаги и совала его в руки мужчинам? Чужаки проходили через наш дом словно призраки. Я ощущала их именно так, как отсутствие; моя мать отвлекалась, ставила на стол хлопья и поторапливала: «Давай, давай, живее! Я не повезу тебя, если ты опоздаешь на автобус».

Мужчина ускорил темп, заставляя меня качаться, футон ерзал туда-сюда, пыхтение позади меня становилось все громче и громче. Я оседлала волну боли-удовольствия, тошнотворной и великолепной – прилив эндорфинов, опьянение бегуна.

Высший пик – а потом все миновало, по крайней мере, для меня. Мужчина продолжал двигаться, но неожиданно все это стало неприятным и непривлекательным, даже постыдным.

Я боялась, что он никогда не остановится. Смотрела, как мой пот капает на шубу, влажные пятна смешивались с другими влажными пятнами, так что я даже не могла сказать, что из этой грязи возникло раньше, а что позже. Внизу живота нарастало тупое подергивание, которому я пыталась противостоять, кусая костяшки пальцев. Часто употребляемая фраза «пробрало до самых кишок» неожиданно воплотилась в самом буквальном смысле.

Воздух был удушливым. На теле проступила гусиная кожа. Мне казалось, что я не могу дышать. Я хотела надеть свою шубу.

– Ты такая плохая девчонка, – сказал мужчина. Судя по тому, как срывался его голос, он был готов кончить. – Насквозь испорченная.

Руби поднимает бровь, подначивая остальных как-нибудь прокомментировать ее слова.

– Фу, – произносит Эшли, морща нос – она клюнула на приманку.

– Пора взрослеть, – Руби чешет щеку, покрытую красным веществом, которое засохло и потрескалось, словно почва в пустыне. Крошечные алые хлопья сыплются на пол.

– Кто-нибудь знает, какое отношение этот случай может иметь к прошлому Руби? – спрашивает Уилл у группы, окидывая их серьезным взглядом. Когда никто не отвечает, он продолжает: – Что вы слышали о взаимодействии между Руби и волком?

– О-о-о! – восклицает Эшли, вскидывая руку вверх. – Я знаю! Это полный абсурд! Я слышала, что она соблазнила его.

– Хм-м, – говорит Уилл, кивая.

Рэйна с недоверием смотрит на него. Руби соскребает красную стружку со своего ногтя.

– Должно быть, ты тоже слышала эту сплетню, Рэйна, – замечает Уилл.

– Я в нее не поверила, – отвечает Рэйна. – Она была еще ребенком. Она не могла никого соблазнить.

– Очень важно рассматривать слухи, – говорит Уилл.

– Не думаю, что нам следует тратить время на слухи, которые не могут быть правдивыми, – возражает Рэйна.

– Разве не ты сказала, что невозможное возможно? – спрашивает Руби. Она резко встает. – Мне нужно выпить кофе.

– У тебя тепловой удар, – напоминает Гретель.

– Руби, давай не будем этого делать, – говорит Уилл.

– Может быть, та хрень и сработала на Бернис, но на мне не сработает.

– Я могу дать тебе еще воды, – предлагает Рэйна.

– Спасибо, мамочка, – отзывается Руби, уже наливая себе кофе. – Но я могу сама позаботиться о себе.

– Можешь ли? – спрашивает Гретель.

Руби оборачивается. Ее глаза за испачканными линзами очков прищурены.

– Я выжила, – говорит она, поворачивается к столу, разрывает сразу три пакетика с сахаром и тремя резкими движениями запястья вытряхивает их содержимое в свой кофе. – «Можешь ли?» – ворчливо передразнивает она. – А ты можешь, Гретель?

– Ты ничего не знаешь обо мне, – говорит Гретель.

– Да, я знаю немного, потому что ты и пару слов за это время не сказала, – соглашается Руби. – Но у меня есть глаза. – Она насыпает в кофе слишком много сухих сливок и ставит ящичек обратно на стол.

– Что это должно значить? – интересуется Гретель.

– Она, вероятно, говорит об анорексии, – предполагает Эшли.

– Это мои зубы, – сердито произносит Гретель. Она проводит четырьмя пальцами по обеим сторонам своей челюсти, как будто обозначая все зубы во рту. – Мне больно есть.

– Конечно, – говорит Руби, направляясь обратно на свое место. – Ничто из пережитого тобой не может испоганить твое отношение к еде.