Мария Адельманн – Как быть съеденной (страница 18)

– Честность, – напоминает он. – Таков уговор.

– Я думаю, это ты любишь трагедии, – осторожно произносит Бернис. – Я не завидую своей мебели из-за того, что у них более трагическая судьба, чем у меня, – это ты могла бы завидовать им из-за этого. Ты предпочла бы умереть, чем оказаться в скучной истории. – Она делает паузу. – Может быть, потому и пытаешься превратить все в шутку – потому, что мы угроза для тебя, Руби. Потому что тебе всегда нужно быть самой интересной персоной среди присутствующих.

– Ты думаешь, то, что тебя показали в одном долбаном цикле новостей, дает тебе право психоанализировать меня? – фыркает Руби.

– Почему ты пришла сюда в таком виде? – спрашивает Бернис. – Если ты видишь свою идентичность не в том, что у тебя самая лучшая страшная история, то почему тебе просто не избавиться от этой шубы? Судя по всему, она создает тебе массу проблем.

– Ну а твой дом, полный мертвых женщин, не создает тебе проблем? – парирует Руби.

– Это совершенно другая ситуация.

– Разве? Напоминание о твоей травме, заставляющее тебя чувствовать себя ничтожной, и все такое прочее?

– Я помогаю им, – возражает Бернис.

– Помогаешь ли? – отзывается Руби. – Или это какой-то комплекс мученицы, основанный на вине выжившей? Что-то вроде долбаной власяницы?

Уилл, который наблюдал за перепалкой, откинувшись на спинку стула, подается вперед.

– Интересный выбор слов, – отмечает он.

– О, как мило, – говорит Руби, вцепляясь в свой рукав, испачканный красным. – Круто.

– Лично я, – встревает Эшли, – ношу только то, что напоминает мне о хорошем. – Она подносит руку поближе к лицу: пять розовых остроконечных ногтей и один массивный камень.

– Эшли, мать твою за ногу, ты что, рекламируешь себя или как? – говорит Руби. – Напомни мне, почему ты здесь, если ты так офигенно счастлива?

– У меня небольшие проблемы с тем, чтобы приспособиться к реальному миру, – отвечает Эшли. – Я имею в виду, не то чтобы реалити-шоу не были реальным миром, – уточняет она. – На самом деле, если так подумать, реалити-шоу по сути и есть реальный мир, только без интернета и всего такого. И это, может быть, делает реалити-телевидение более реальным, чем реальный мир? Потому что в реальном мире есть интернет, а это виртуальная реальность, то есть типа как не обычная реальность, и потому люди в интернете такие злые?

– Я не завидую вам, сегодняшней молодежи, – соглашается Рэйна. – Интернет хуже, чем желтая пресса. В прошлом, по крайней мере, была возможность того, что о тебе забудут.

– Только не в том случае, если ты становишься частью массовой культуры, – возражает Руби.

– Видишь? – говорит Бернис. – Ты этим так гордишься!

– Ты носишь эту шубу, чтобы люди помнили, кто ты такая? – спрашивает Эшли с выражением крайней жалости на лице. – Потому что твоя история случилась так давно? Я имею в виду, как ни жаль, но ты уже старая новость.

– Когда-нибудь ты тоже станешь старой новостью, Эш, – говорит Руби, – и твои коллеги, друзья и трахатели будут «гуглить» тебя в интернете, и первое, что они увидят – это твой огромный рот, широко открытый, окруженный кучей членов.

– Это называется «фотошоп», – уточняет Эшли, глядя на блестящее украшение у себя в пупке. – И вокруг меня никогда не было так уж много членов.

– Бедняжка! – хмыкает Руби.

Я шла по городу под палящим солнцем. Люди всегда спрашивают, как я могу носить эту шубу все лето, но правда заключается в том, что мне вроде как нравится это обморочное ощущение надвигающегося теплового удара – как будто ты под веществами и тебя при этом крепко обнимают. Это вроде как ад, седьмой круг, который – если я правильно помню по краткому изложению – для тех, кто причинял вред себе, и для содомитов, а я виновна и в том, и в другом. У Данте была кипящая кровавая река и огненный дождь, и это, если хотите знать мое мнение, не такое уж плохое наказание для кучи мазохистов.

Я прошла всего несколько кварталов, когда получила сообщение от мужчины в «Тиндере», которого недавно лайкнула. На первой фотографии он сидел в темном баре, держа в руках по кружке пива, и глаза его при свете вспышки сверкали, как у зверя. У него была темно-каштановая борода, а из выреза его футболки торчали кусты темных волос.

Сообщение гласило, что он тоже лайкнул меня. К этому прилагался подмигивающий смайлик.

Еще одно «пинг»: «ты недалеко от меня».

«Пинг»: «может, выпьем?»

Я написала в ответ: «еще даже нет двенадцати».

«Пинг»: «ты на работе?»

«Пинг»: «тебе куда-то надо?»

Как будто то, что мне никуда не надо, было причиной для того, чтобы оказаться где-то еще, помимо того места, где я уже находилась. Но он действительно был всего в двух кварталах от меня. Я могла сделать крюк и посмотреть, что этот тип мне предложит.

Когда я подошла, он курил перед полутемным баром; выглядел этот тип по-дьявольски в красном сиянии неоновой вывески в витрине – почему-то эта вывеска была включена, несмотря на позднее утро. Он смотрел, как я приближаюсь, и улыбался, хотя эта улыбка была почти полностью скрыта его густой каштановой бородой. Глаза у него были стеклянными от выпивки, зрачки расширены, что придавало ему голодный вид. Он щелкнул языком о нёбо – отвратительный звук, словно он подзывал собаку.

– Сигаретку?

– Нет, спасибо.

– Давай-давай, – сказал он, как будто я портила ему веселье. Он уже достал из заднего кармана маленький кисет с табаком и прямоугольничек папиросной бумаги. Упершись подошвой кроссовки в стену, скатал сигарету прямо у себя на колене. – Остановись и нюхай розы.

Я и так уже остановилась.

– И какая часть этого – розы?

– У тебя лицо красное, – отозвался он, прерывая работу над сигаретой, чтобы посмотреть мне в глаза, – как роза.

Романтический штамп, обернутый в оскорбление. Мой тип мужчины.

– Мне от одного взгляда на тебя становится жарко. Зачем ты носишь такую огромную шубу, когда в городе и так жарища?

– Выпариваю свои грехи.

– Ммм, – протянул он и облизнул губы. – Грех-х-хи.

Я уже предвидела, как пройдет день, если я останусь здесь: флирт, наполовину оскорбительные шуточки, выпивка у барной стойки, очередная сигарета, выкуренная снаружи, предложение прогуляться до его жилища и мое решение – да или нет. Выглядело это очень утомительно.

Подмигнув, мужчина протянул мне скатанную сигарету – словно взятку строгому привратнику.

– На самом деле, – сказала я, пряча сигарету в шелковистый внутренний карман своей шубы, – я хочу спросить: ты тут живешь поблизости?

Оказалось, что нет, живет он далеко отсюда. Нам нужно было сесть на метро, чтобы добраться до его крошечной студии в Бруклине. Он был пьянее, чем мне казалось, – не мог даже сообразить, по какой ветке туда ехать.

Мы сидели рядом на оранжевых сиденьях подземки.

– Ты тоже думаешь о всяких грязных вещах? – прошептал он мне на ухо, шаря по моему телу руками. От нас обоих плохо пахло. Я понадеялась, что это как запах чеснока изо рта: мы просто нейтрализуем друг друга.

– Давай не будем разговаривать, пока не приедем, – сказала я и достала наушники.

Мужчина, похоже, обиделся. Он скривил губы, так, что стали видны желтовато-белые зубы над розовой, как жевательная резинка, десной. Но потом решил, что я, должно быть, заигрываю с ним, и тоже достал наушники из заднего кармана джинсов.

На моем телефоне было мало свободного места, поэтому я скачала на него всего одну песню и теперь слушала ее на повторе, глядя на свое призрачное размытое отражение, позади которого проносилась темная стена тоннеля. Это отражение не было похоже на меня. Оно напоминало некоего безумного марафонца, только что пробежавшего через всю пустыню. Может быть, это и было привлекательным на свой искаженный лад?

Нет, не было, но мужчина оказался настолько пьян, что ему было все равно.

Он жил на третьем этаже пятиэтажного дома без лифта. Сама студия представляла собой тесный маленький прямоугольник с кухонной нишей и без верхнего света.

Он включил пару светильников и отправился в санузел, а я ждала возле жесткого серого матраса. Маленький кондиционер скрипел, но не делал ничего полезного. Это казалось метафорой моей жизни.

Рукавом шубы я вытерла капли пота, скопившиеся вдоль линии роста волос, чувствуя, как грязь и жир размазываются по моему лбу.

Сквозь окно дома на противоположной стороне улицы я видела двух людей, серых и безликих, как куклы в театре теней; они передвигались… кажется, по кухне, быть может, готовили ужин, чтобы вечером принять гостей. Я не знала, почему не могла быть одной из тех, у кого есть друзья, которых хочется время от времени пригласить в гости.

Мужчина вернулся с бутылками пива, и мы сели бок о бок на футон в неловкой тишине, нарушаемой только скрипом кондиционера.

– Не хочешь снять свою шубу? – спросил он.

– Не особо.

Я жадно глотала пиво, потому что была голодна. Опьянение отозвалось резкой болью позади глаз. На него, похоже, это произвело впечатление.

Неожиданно его пальцы скользнули в мои рукава, нащупав выпуклые шрамы на моих руках.

– Что это? – спросил он чересчур оживленно – как будто уже знал ответ. Меня раздражал его самодовольный тон. Он был в восторге от того, что встретил мазохистку – как вор, осознавший, что банковское хранилище уже открыто.

– А ты как думаешь? – рявкнула я.

– Это потому ты носишь шубу? – поинтересовался он.