Мария Адельманн – Как быть съеденной (страница 21)

Вскоре мы с этим мужчиной стояли перед дверью моей квартиры. Он нажал окровавленным пальцем кнопку звонка. Моя толстовка и юбка высохли и стали жесткими, как картон. Кожа зудела так сильно, что мне хотелось содрать ее с себя.

– Извини, малышка, – сказал мужчина и вздохнул. – Черт, надо было позвонить в полицию… Я торможу как последний идиот.

Когда моя мать открыла дверь, я заплакала.

Действительно ли в моей жизни были эти мужчины, которые уничтожили меня, которые спасли меня? Зверь – волк – и мужчина с револьвером? Или подлинной героиней была моя мать, которая сразу взялась за дело: она поливала меня на заднем дворе водой из шланга, терла меня до онемения темно-желтой губкой, прочесывала пальцами мои волосы, пока не промыла их дочиста? Прохладная темнота, припорошенная звездами, смыкалась вокруг нас.

Моя мама наполнила желтую ванну холодным томатным соком, и я купалась в нем, словно собака, которую обрызгал вонючей струей скунс. Моя кожа становилась все краснее и краснее, пока я не стала выглядеть так, будто меня вывернули наизнанку. Когда я встала, чтобы ополоснуться, кожура томата, прилипшая к моему животу, была похожа на рваную плоть.

Больница, полиция, похороны бабушки – смутная череда белых комнат, синих штор, люминесцентных ламп, ручек, постукивающих по столам. Потом было дурацкое интервью на телевидении, глупые вопросы – я была слишком юна, чтобы распознать в них ловушку. Забавно, как они могут одной фразой обвинять тебя и ставить под сомнение твои слова. Я помню прожекторы в студии, блики от них скользили туда-сюда по носкам моих черных туфель.

Но по ночам всегда было недостаточно света. Моя мать уложила меня в кровать, однако я остановила ее прежде, чем она наклонилась поцеловать меня перед сном.

– Больше света, – прошептала я, и она погладила меня по голове. Я прищурилась, глядя на нее, дабы убедиться, что ее зубы – это ее зубы, ее губы – это ее губы, а ее уши – это ее уши.

– Все хорошо, милая, – сказала мать. Но когда она закрыла дверь, вокруг меня распространилась темнота: безвоздушная, вонючая, широкая, как раскрытая пасть.

Руби сидит, накинув капюшон шубы на голову и примостив босые ноги на край стула. Она обхватила колени руками, не беспокоясь о том, что из-под ее юбки видны трусы. Мех шубы высох и стал жестким, кончики шерстинок свисают вниз, как будто устали истекать жидкостью. Руби крепче обнимает свои ноги, опускает голову, опершись щеками о колени – теперь она похожа на огромный окровавленный меховой шар.

– Ох, Руби… – произносит Рэйна.

Руби вскидывает голову.

– Я флиртовала с врагом. – Ее лицо затенено капюшоном.

– Ты была не виновата в этом, – возражает Рэйна.

– Да ладно, я дала этому ублюдку адрес.

– А я практически переехала в дом к ублюдку, – говорит Бернис.

– Круто; значит, мы обе идиотки.

В голове у Руби болезненно пульсирует кровь. Что на нее нашло, что вынудило ее рассказать эту историю – всю целиком, подлинную версию? Она не планировала этого делать. Она, как обычно, сбилась с дороги, свернула не туда, выбрала длинный путь с плохим обзором.

Руби сует левую руку в свой правый рукав, до самого изгиба локтя, а потом с силой проводит вниз зазубренными ногтями, чувствуя, как кожа на шрамах от недавних порезов сдирается клоками – как почва на вспаханном поле. Сейчас ей больше всего хотелось бы взять в руки бритву, чтобы срезать с себя это противное чувство. Кто они такие, чтобы говорить, что это плохая идея, что это не поможет?

– Руби, – мягко говорит Рэйна, – тебя поймал в ловушку хищник.

– Но я влезла в нее.

– Потому что хищник положил приманку, – произносит Бернис. – Это была манипуляция. И это не значит, что ты виновата.

– Ну да, можно подумать, ты не винишь себя за то, что связалась с Синей Бородой? – фыркает Руби.

– Что ж, может быть, мне следует меньше винить себя в этом.

– И вообще, разве это не ты сказала, что я люблю трагедию?

– Я не имела в виду, что ты напрашивалась на нее, – отвечает Бернис. – Ты была ребенком. Теперь ты взрослая и способна принимать определенные решения.

– Я не собираюсь избавляться от этой шубы.

Гретель осторожно прикасается к своей щеке, как будто у нее болит зуб.

– Я понимаю, почему ты оставила шубу в качестве свидетельства, – говорит она. – Но не понимаю, почему ты постоянно носишь ее.

– Свидетельство? Кого волнуют какие-то там свидетельства?

– Если тебе известно случившееся, не все примут это как есть, – поясняет Гретель, – но у тебя есть доказательство.

– Мы не на суде, – отмахивается Руби, – если не считать судом мнение людей, а им на любые доказательства наплевать.

– Зачем же тебе постоянное напоминание о том, что с тобой случилось? – спрашивает Гретель.

– А разве я вообще могу об этом забыть?

– Ты избегаешь сущности вопроса, Руби, – вмешивается Уилл. – Почему ты носишь эту шубу.

– Потому что эта шуба делает меня той, кто я есть. Потому что кем я буду без нее, черт побери?

Я проснулась в квартирке того мужика в середине дня, лежа на футоне. Мое тело было покрыто таким количеством соли, что на секунду мне показалось, будто меня окунули в соляной раствор. Но это были просто остатки испарившегося пота. Мужчина валялся на полу в полной отключке. Он выглядел совершенно безобидным и даже не таким уж волосатым. Я стянула с его стола пару двадцатидолларовых бумажек, оделась и надела шубу.

Потом я ощутила запах – такой сильный, что даже запах жареного мяса с чесноком, доносящийся из ресторанчика внизу, не мог его замаскировать. Это была ошеломляющая, кислая вонь давно не мытой подмышки. Как будто в мои подмышечные впадины на целый день засунули ватные диски, а потом поднесли их мне под нос. Я зажала ладонью рот и нос, но это, казалось, только сделало запах более резким и концентрированным.

Это пахло от меня, от моей шубы. Проблема была не только в непосредственном смраде пота. У этого запаха было много слоев: брызги кофе и застарелый запах пива, металлические нотки крови и соленых слез, пепел от сигарет и душок гнилой рыбы – от старой спермы, как это ни противно.

Давясь, я вскинула лицо к потолку. Я пыталась глотнуть свежего воздуха, но было так душно, словно у меня в горле застрял комок шерсти.

Мужчина на полу повернулся на другой бок. Я проверила на своем телефоне, сколько сейчас времени. Может быть, я еще успею в меховую мастерскую – хотя бы что-то сделаю перед тем, как пойти на эту злосчастную групповую терапию.

Я на цыпочках вышла из квартирки, постояла у дверей, чтобы удалить этого типа из списка подходящих в «Тиндере». Затем побежала вниз по лестнице, прочь из здания, нырнула в подземку и боком проскользнула в двери вагона за миг до того, как они захлопнулись. Сорок минут спустя я вышла в Мидтауне и помчалась к меховым мастерским. Я перебегала через дорогу, петляла между людьми, сворачивала на перекрестках так, чтобы не стоять на красный свет – если по-другому не получалось, я возвращалась назад по другой стороне улицы. Моя шуба летела позади меня, словно плащ, сердце дико билось, легкие горели. Я не замечала, мимо чего пробегаю. Это было словно гонка со временем, моя попытка убежать от собственного неотвязного запаха.

К тому времени, как я достигла мехового квартала, я была вся мокрая от пота, голова у меня кружилась, я судорожно хватала воздух ртом. Услышала, как человек, стоящий перед одной из мастерских, выкрикивал:

– Чтобы мертва! Чтобы мертва!

Что он имел в виду? Он ненавидел женщин? Или хотел каким-то образом избавиться от гендерных указаний в языке? Мне было все равно, как произносить глаголы и местоимения. Почему он пристает ко всем с этим?

Мужчина был тощим и держал в руках большой плакат на палочке. Крутя его в разные стороны, он расхаживал туда-сюда перед одним из магазинов. Я подошла ближе.

Плакат представлял собой коллаж из картинок, распечатанных на лазерном принтере. Освежеванные кролики, висящие на крюках, сплошные красные мышцы и блестящие черные глаза. «УЖЕ НЕ ТАКИЕ МИЛЫЕ», – гласила надпись, сделанная черными буквами.

Я направилась к двери мастерской, и человек встал передо мной, загораживая мне дорогу.

– Чтобы мертва! – выкрикнул он. Лицо его было так близко, что я видела каждую каплю пота, выступившую под его жидкими усиками.

– Что это? – спросила я. – Уличное выступление?

– Протест! – возразил он.

– Чтобы мертва?

– ШУБА мертва, – раздельно произнес он.

– А-а.

– Ваша шуба, – продолжил он, – это проявление жестокости.

Я оскалила зубы в усмешке и заявила:

– Эта шуба убила мою бабушку.

Он даже не моргнул.

– Если требовать око за око, весь мир останется слепым.

– Ешь – или тебя съедят.

– Вы заплатите за это. Вы идете в этот магазин? Обещаю, вы об этом пожалеете.

Я никогда раньше не бывала в меховом магазине. Он был от пола до потолка набит шубами и куртками любых видов и размеров – смерть от стены до стены, запах нафталина и кожи. В целом я была согласна с тем чокнутым у дверей. Мне было грустно думать обо всех этих освежеванных кроликах, ободранных до голых мышц.

Кондиционер был включен на сильное охлаждение, и пот у меня на лице стал ледяным. Минуту спустя я уже не чувствовала свой запах. Шуба неожиданно начала казаться мне нормальной, хорошей, пригодной к носке.

Из-за стойки с темными кожаными куртками появился владелец мастерской.