Мариша Пессл – Ночное кино (страница 41)

– Понял, – сказал я, подбирая веточки и корни. – Прямо не знаю, зачем США тратят шестьсот миллиардов на национальную безопасность. Надо просто в каждом американском доме за косяк сунуть такую штуку.

Очевидно, к неверующим и скептикам Клео была привычна, и они ничуть ее не смущали. Она лишь переплела на колене пальцы, унизанные кольцами – черепа, коптские кресты, кошачья башка.

– Ваша подруга принимала ванну до рассвета?

– Да, – ответила Нора. – В очень ледяной воде.

Я уже хотел было спросить, что она несет, но вспомнил странную историю Ионы, спозаранку заставшей Александру в ванне.

– То есть ритуалы очищения она проводила, – кивнула Клео.

– А это зачем? – спросил я.

– Очищают от зла. Не насовсем. Это временный пластырь такой. А полы она мыла?

Нора глянула на меня.

– Мы не знаем.

– На ощупь холодная была?

– Без понятия, – ответил я.

– Вы не замечали, ей трудно было разговаривать? Как будто во рту арахисовое масло или песок.

– Мы не знаем.

– А подозрительная тяжесть?

– Какая тяжесть?

Клео пожала плечами:

– Я слышала, иногда люди, на которых подолгу лежит сильное проклятие, встают на обычные весы, а те показывают триста, а то и четыреста фунтов, хотя на вид человек очень исхудалый.

– Этого мы тоже не знаем, – сказал я, хотя внезапно всплыло грозное воспоминание о единственной моей встрече с Александрой – эта странная походка, точно в трансе, гулкая тяжелая поступь в шелесте дождя у водохранилища.

Клео посетила новая идея – она опять взяла «блэкберри» и полистала фотографии.

– Я одного не вижу – возвращения. Когда речь идет о черной магии, проклятие нужно снять, а потом возвратить, чтобы оно бумерангом вернулось к тому, кто проклял. – Она подняла глаза на нас. – Заклинания – это просто энергия. Как направленный поток заряженных частиц. Их же надо куда-то девать. Энергия не создается и не разрушается – она передается. А свидетельств передачи я не вижу, и это меня беспокоит. – Она в задумчивости склонила голову набок, повертела в пальцах тигриный клык. – Не заметили в комнате возвратных свечей?

– Что такое возвратные свечи? – спросила Нора.

– Снизу белый воск, сверху черный.

Нора покачала головой.

– А картонной коробки с разными предметами?

– Нет.

– Зеркального возврата не было, – прошептала Клео себе под нос.

– Какого возврата? – спросил я.

Она посмотрела мне в глаза:

– Зеркального. Берешь черную свечу, процарапываешь на ней имя недруга, закапываешь на кладбище с осколками битого зеркала. Вся негативная энергия или зло, направленные на тебя, вернется оператору. – Она откашлялась, воздела чернильно-черную бровь. – Вернемся в ее комнату. На полу был порошок или отметки мелом?

– Там темно было, – сказала Нора. – Но нет. Мы бы заметили.

– Только пол липкий, – прибавил я.

Клео уставилась на меня:

– Липкий?

– Как будто его газировкой полили. И пара пластиковых оберток.

Клео развернулась как змея, подалась ко мне через стол, выпятила подбородок.

– Обертку вы подобрали? – спросила она так яростно, что я почуял ее дыхание, жаркое, чесночное и едкое, словно после какого-то странного травяного чая. Зубки у нее были мелкие и в табачных пятнах, налезали друг на друга, а в глубине блестело немало золотых коронок.

– Нет, – сказал я.

– Тогда с чего вы взяли, что это пластиковые обертки?

– Они шелестели похоже.

Она нервно перевела дух.

– То есть вы заходили в комнату?

– Само собой. Как бы мы, по-вашему, нашли эту штуку под кроватью?

– Когда это было?

– Вчера вечером.

Она заглянула под стол.

– Вы в этих ботинках были?

– Да.

Она встала, отошла к стойке, вернулась с латексными перчатками и грудой поблекших газет. Со щелчком натянула перчатки, расстелила газеты на столе.

– Снимите, пожалуйста, один ботинок и медленно передайте его мне.

Глянув на Нору – ей, кажется, поплохело, – я стащил черный кожаный ботинок и протянул Клео.

Осторожно, будто бешеную тварь, она положила ботинок боком на газету, подошвой к себе. Порылась в кармане джинсов и извлекла четырехдюймовый перочинный ножик – прихотливая резная рукоять из звериной кости. Зубами вытащила лезвие, свободной рукой придержала ботинок, поскребла подошву. Словно забыв о нас, она занималась этим несколько минут; перестав, поднесла ножик к самому носу – на лезвии скопился черно-бурый клейстер. Похоже на высохшую черную патоку.

– Вот вам и возврат, – прошептала она. – Изощренная порча на ноги. Никогда не видела ничего подобного.

– Что такое порча на ноги? – спросила Нора.

– Недруг должен в нее ступить. Это ловушка.

– Но туда ступили мы, – заметил я.

Глаза Клео метнулись от ножа ко мне.

– У нее есть причины думать, что вы и есть ее недруг? – спросила она.

– Нет, – ответил я, и тут же по спине побежали малоприятные мурашки.

Я вдруг вспомнил, как Александра следила за мной у водохранилища, как внезапно появилась на ступенях гидроузла, как ее окаменелое лицо взирало на меня сверху вниз. Она считала, я ей угрожаю? Что я сделал ей и ее отцу? Я всего лишь добивался правды. Может, одно это превращало меня во врага. Что ж у них за лицемерная семейка? Почти каждый герой в фильмах Кордовы отчаянно добивается того же самого. Это что, не в счет? Искусство разве не отражает ценностей создателя хотя бы на малую толику? Да вот необязательно. Когда надо истолковать чужие поступки, люди рассуждают, отбросив логику и оправдывая себя.

– Уж не знаю, что ее подвигло, – прошептала Клео, словно прочтя мои мысли, и вновь пригляделась к темному клейстеру на лезвии ножа, – но ясно одно.

– Что? – Во рту у меня вдруг пересохло.

– На вас навели порчу.

– Вы не могли бы объяснить внятнее?

Клео осторожно отложила нож, встала и удалилась к книжному шкафу.