Мариша Пессл – Ночное кино (страница 43)
Но кому предназначалось заклятие черной кости – мне? Сотворила, зная, что я буду расследовать ее гибель и в конце концов окажусь на Генри-стрит? А как же Хоппер? Ему прислали плюшевую обезьяну, он откуда-то знал, что Александра захаживала в «Клавирхаус». Или она проклинала кого-то другого? Иона видела у нее под дверью двоих мужчин. Допустим, один – Тео Кордова. Может, Александра полагала недругами семью? Вот Хоппер считает, что во всем виноваты они. Скажем, они преследовали ее, искали, боялись, что она вот-вот их разоблачит. Она ведь следила за мной – отчего ее родные бесспорно могли занервничать.
Нора размышляла, грызя ноготь.
– Может, Сандра потому и покончила с собой. Не вынесла стыда за то, что ее семья годами колдовала по-черному. – Она сморщила нос. – Тогда горничная в «Уолдорфе» это и заметила – она же сказала про отметину в глазу. Догадалась, что Сандра практикует черную магию.
– Все это пока домыслы.
Притворив железную калитку, я заметил, что у меня жужжит телефон. Думал, что звонит Хоппер, но нет, прилетело оповещение с «Черной доски»: кто-то отозвался на мой пост. Впрочем, чтобы прочесть, мне нужен ноутбук и «Тор».
– Ты, наверное, думаешь, что магия – чушь собачья. А вот я в нее верю, – сказала Нора, скребя подошвами по бордюру. – Не проклятие, а цемент какой-то.
– Давай-ка вернемся в квартиру. – Я сошел с тротуара и махнул подъезжающему такси.
– А «Восставший дракон»? Мы же хотели про чек спросить?
– Потом спросим. Мне на «Черной доске» ответили.
В интернете упоминаний о таком частном клубе не нашлось – заявление спецагента Фокса ничем не подтверждалось. «Википедия» разъяснила, что слово происходит от французского глагола
Секс-клуб, надо полагать. Вряд ли он обещал уж очень
В восемь вечера по октябрьскому пасмурному холоду мы с Норой поехали с Перри-стрит за Хоппером. Тот наконец отозвался на наши сообщения, пожелал примкнуть, и я был отнюдь не против: он подарил нам большую удачу с «Клавирхаусом» и тем самым оказался нежданным подспорьем расследованию.
Хоппер велел заехать за ним на угол Бауэри и Стэнтон. Мы прождали двадцать с лишним минут, но когда я уже подумывал ехать без него – до Монтока три часа дороги, это на самом востоке Хэмптонов, – Хоппер появился из гостиницы «Солнышко».
Знаменитая дыра, одна из последних ночлежек в Нью-Йорке, номер – говоря точнее, стойло, где поселится разве что деревенский мул, – $4,50 за ночь. Оставалось лишь предположить, что у Хоппера там были дела – раздавал конфетки многочисленным любителям сладкого, – поскольку мужчины, толпившиеся у входа, заулыбались пугливо и благодарно, когда он просквозил мимо.
– Как делишки в «Солнышке»? – поинтересовался я, едва Хоппер рухнул на заднее сиденье.
Не потрудившись поздороваться, он вынул груду мятых купюр, пересчитал и запихал в карман пальто.
– Шикарно, – буркнул он.
Спустя несколько минут мы уже мчались по шоссе Бруклин – Куинс, и Нора, задыхаясь, излагала Хопперу все, что мы узнали в «Чарах», включая смертное проклятие черной кости, в которое мы, спасибо Александре, наступили. Показала черное на подошвах его «конверсов» – на левой пятке была здоровенная плюха. Хоппер едва снизошел до циничного недоверия.
– А что с тату-салоном? – спросил он. – С «Восставшим драконом»?
– Туда мы пока не добрались, – ответила она. – Как увидели, что на «Черной доске» ответили про
Хоппер промолчал и задумчиво сощурился в окно.
Через три часа он валялся в отрубе на заднем сиденье, а Нора крутила ручку спутникового радио. Я мчался на восьмидесяти в час по пустынному 27-му шоссе, что серой прорехой раздирало болотные и луговые солончаки. В брачные времена я здесь бывал нередко, но в пять минут первого ночи и с подобной миссией – ни разу.
– Я тоже хочу пойти, – сказала Нора.
– Мы же все обсудили, – ответил я.
– Но Сандра ведь ходила. А
– У нас тут не «Парни не плачут». И после твоего выступления в «Брайарвуде» мы уже поняли, что ты не Хилари Суонк.[49]
Вскоре мы въехали в Монток, даже в кромешной тьме походивший на эвакуированную ярмарку. Залитые светом тротуары, усеянные песком и пластиковыми бутылками, были пусты. Крытые гонтом громоздкие и темные коттеджи, летом такие жизнерадостные, угрюмо хохлились на холме, напрягшись в предчувствии зимы. Даже местных нигде не видать.
Вправо на Южную Эмери-стрит, влево на Эмерсон, мимо лавок и гостиниц без света, мимо «Океанского курорта», мотеля «Рожденные свободными», вывесок «До следующеГода». Затем возникло кафе «Морская гавань» – в окне круглосуточный голубой неон, на стоянке несколько машин. Я миновал кафе и свернул в Китобойный переулок, просочился мимо группки кондоминиумов на берегу и пристроился сзади к побитому пикапу у обочины.
Отрубив мотор, где-то во тьме впереди я расслышав рев океана.
– Ну что, вояки, – сказал я. – Выдвигаемся.
Мы вылезли. Хоппер зевал и потягивался. Я запер машину, отдал ключи Норе, и мы пошли назад к Эмерсон-стрит.
– Может, Хопперу с тобой пойти? – спросил я.
– Сама справлюсь, – вскипела Нора, забросила сумку на плечо и зашаркала прочь.
Мы посмотрели ей в спину, послушали, как хрустит у нее под ногами песок; под фонарем подол ее платья вспыхнул зеленым. Оделась она под гибрид Лили Мюнстр[50] с Золушкой, только припанкованный: бархатное гороховое платье, черные колготки-сеточки, мотоботинки Моэ и черные перчатки без пальцев.
– Может, догонишь ее? – предложил я. – Глянешь, не страшно ли ей будет ждать?
Хоппер дернул плечами:
– Ничего с ней не будет.
– Приятно знать, что рыцарство еще живо.
Он лишь сощурился Норе вслед. Она потянула на себя дверь кафе, исчезла внутри и обратно не вышла. Я застегнул молнию на куртке.
– Пошли, – сказал я.
Вдоль деревянного забора по Китобойному переулку мы дошли до самого пляжа, куда не дотягивался свет уличных ламп. Я достал карманный фонарик. Мы побрели по песку, затем вверх на пологий холм; ледяной ветер лупцевал нас, и одежда ему ничуть не мешала. Я не знал, каков дресс-код в
Ветер окреп, и, когда мы перевалили через гребень холма, Атлантика загрохотала оглушительно. На пляже никого. Океан бурлил, вскипал барашками, волны яростно бились о берег, и лишь эти белые водяные взрывы пятнали купол черноты, объявшей нас.
Впереди на берегу фасадами к востоку развернулись кондоминиумы и особняки – все темны, все заколочены на зиму, – а поодаль от фонарей вдоль воды вздымались крутые обрывы Монтока.
Подсказка, мягко говоря, двусмысленная. Аллюзию я уловил: кубистское полотно Марселя Дюшана «Обнаженная, спускающаяся по лестнице, № 2» 1912 года. Мы с Норой перед отъездом погуглили картину, хотя поди пойми, как связать ее с
Я обернулся к Хопперу, но тот убрел к воде и там застыл – пальто хлопает за спиной, морская вода пенится под ногами. Сумрачно и меланхолично он созерцал грохочущие волны – хоть бы в объятия морской пучины не шагнул.
– Нам сюда! – позвал я, еле перекрикивая ветер.
Хоппер, видимо, услышал и зашагал за мной.
Прогулка не задалась.
Недавний шторм усыпал пляж мусором – спутанными косицами водорослей, битыми раковинами, бутылками и камнями, из песка тянулись длинные костлявые руки плавника. Мы плелись, и ветер, воодушевившись, пихал нас, карябая и кусая соленым воздухом. Мы миновали несколько кварталов приземистых кондоминиумов с пустыми подъездами и стоянками, мотели с темными вывесками, зазывавшими в гости. Я разглядывал каждую битую лестницу наверх, искал хоть какого следа жизни – и не находил.
Мы здесь были одни.
Спустя двадцать минут мы вышли из Монтока на серферский пляж Дитч-Плейнз. Он тоже пустовал – только в песок зарылась потерянная ножная петля от доски. Взбираясь на валуны, я не успел отскочить, когда налетела волна, и очутился в ледяной воде по голень. Про русского вора в законе придется забыть: когда доберусь, буду, блин, вылитый Том Хэнкс в «Изгое».[51]
Пляж ощутимо сужался, и вдоль побережья мускулистыми шишковатыми плечами вздувались утесы. Впереди виднелись только поместья за многие миллионы долларов, а тайная тусовка очень вряд ли обнаружится в одном из них. Проливая слезы на ветру, я различал черные силуэты пляжных домов, примостившиеся в вышине на утесах, но ни единого огонька.
Может, там веселятся
Хоппер ушел вперед. С упрямой решимостью, вперив взгляд в песок, он молча шагал, как будто не чувствуя ни холода, ни прибоя, промочившего ему «конверсы» и подол пальто. Я прибавил шагу, лучом фонарика обмахивая скалы, пустые крабовые панцири, водорослевое макраме. Хоппер ждал меня у подножия деревянной лестницы.