Мариша Пессл – Ночное кино (страница 44)

Ступени вели к дому, притаившемуся высоко над обрывом.

– Может, здесь? – крикнул Хоппер.

Лестница ничем не напоминала картину.

Я потряс головой:

– Пошли дальше.

Мы двинулись вперед и, не прошло и десяти минут, добрались до следующей лестницы – эта наполовину развалилась. На первый взгляд я и в ней не обнаружил никаких намеков на Дюшана, но затем, поводив фонариком, с удивлением заметил, что ступени повыше и впрямь кубистские. Грубо сбитые занозистые куски плавника непредсказуемым зигзагом взбирались по голому обрыву и исчезали за вершиной. Не столько лестница, сколько шаткая стремянка, из последних сил державшаяся за скалу.

Однако это была здесь вторая лестница. А в названии картины фигурировал «№ 2».

– Видимо, тут! – крикнул я.

Хоппер кивнул и запрыгнул на первую ступеньку. Пять футов от земли – на песке валялись расщепленные обломки нижних ступеней и перил. Вся конструкция зловеще тряслась под его весом, но Хоппер лез дальше и наконец вскарабкался туда, где сохранились перила и было за что уцепиться.

Я шагнул на первую ступень и, велев себе не смотреть вниз, тоже полез. Сырые и прогнившие доски проседали под ногами. Один раз ступень под Хоппером треснула пополам, нога провалилась сквозь еще две гнилые доски, и он повис на перилах, а я пригнулся, чтобы не получить по физиономии гвоздями от просвистевших мимо деревяшек.

Хоппер вскарабкался на следующую ступеньку, которая его выдержала, и снова припустил вверх по скале. Вскоре он исчез на вершине. Когда туда дополз я, пришлось подтягиваться до белизны костяшек, потому что последних ступеней не было вовсе. Я выпрямился в высоком песколюбе и выключил фонарик.

Мы выбрались к кому-то на задний двор.

За ухоженным газоном, крытым бассейном и островками поздней черемухи возвышался особняк с кедровой кровлей – ни огонька, ни звука.

Второй час ночи, сообщили мне часы.

– Может, мы опоздали, – прошептал я.

Хоппер смерил меня взглядом:

– По-моему, тебе надо бы из дома выходить почаще.

И сквозь заросли ирги неторопливо зашагал по тропинке к дому. Когда до заднего патио нам оставалось ярдов двадцать, дверь в доме нежданно распахнулась. Воздух наполнила густая пульсация музыки. Плитняк залило водянистым белым светом.

Мы застыли, распластавшись по ограде вдоль тропинки.

Долговязый паренек в черном барном фартуке поволок через патио гроздь мусорных мешков и по одному пошвырял их через парапет. Раз за разом ночь разрывал звон бьющегося стекла. Все выбросив, парнишка вернулся в особняк и с силой захлопнул дверь.

Дом снова объяла тишина.

С минуту мы ждали, слыша только ветер и далекий рев океана внизу.

Затем, обменявшись кивками, бегом одолели финишную прямую – через патио и вверх по ступеням. Хоппер дернул дверь. Она легко открылась, и мы скользнули внутрь.

Судя по всему, очутились мы в кладовой.

Верхний свет не горел, холод стоял собачий. Кажется, мы были одни. Вокруг громоздились большие деревянные ящики и коробки, к стене прислонилась тачка. Я почитал ярлыки на ящиках. «Реми Мартен». «Водка „Дива“». «Шато-лафит». «Ямайский ром „Рэй и Племянник Лимитед“».

Небедно люди живут. Вдоль стены выстроились пузатые стальные холодильники, а в нише за ними на крюках висели черные брюки и рубашки – видимо, официантская униформа. В центре стоял длинный деревянный стол, заваленный припасами. Я разглядел груду белых кирпичей в целлофане – кокаин, каждый кирпич на кило, всего не меньше сотни. Плюс четыре переносных сейфа на замках, металлическим кабелем притороченные к ножкам стола.

– Дьюти-фри в Картахене, – пробормотал я.

Хоппер тоже подошел, воздел бровь:

– Или какой-то миллиардер оборудовал бункер на случай конца света.

Он подхватил кирпич кокаина, подбросил, будто это футбольный мяч, а сам он – опытный распасовщик. Поймал и запихал в карман пальто.

– Ты совсем сбрендил?

– А что?

– Положи на место.

Он пожал плечами и отошел к холодильникам:

– Я рынок изучаю.

Он вывернул ручку на стальной двери холодильника: полки забиты пенопластовыми упаковками и контейнерами.

– Знаю я эти тусы. – Он подвигал контейнеры. – Всё оплачивает саудовский принц – или русский. Эта фигня для них – как для нас «будвайзер лайт» с претцелями. Подумаешь, пара пакетов чипсов пропала.

Я взял коробку кубинских сигар. «Коиба Беике».

Хоппер повертел черную стеклянную банку, поставил на полку.

– Тут черной икры больше, чем в Черном море.

– Угощайся. Я сваливаю, пока саудовскому принцу не приспичило подкрепить нервишки.

И я направился к двери. За стенкой пульсировал хаус – проворачивался, неутомимо мерцал, как шестеренки земного шара.

Я приоткрыл дверь, выглянул. И не сразу понял, что вижу.

Ну да – вечеринку. Однако полы – геометрический узор черно-белых плиток – шли рябью, словно море. Они покрывали гигантский круглый атриум, опоясанный коринфскими колоннами, но потолка над ним не было – лишь ярко-голубое небо с облачками. Как это они тут устроили идеальный летний день? Поодаль, за увитыми плющом каменными арками и темными ходами, уводившими по тропинкам прочь, открывался роскошный цветущий сад, где на солнышке прилегли греческие статуи. В блистающем ручье бродила белая цапля. Красно-зеленые попугаи порхали в джунглях, солнечный свет божественно проницал древесные кроны.

Глаза мои лихорадочно искали хоть какого-то подобия реальности, а рассудок закоротило, и он ошалело перебирал рациональные объяснения этой ерунде: искусственная экосистема, театральная декорация, «Дисней Уорлд» для взрослых, портал на другую планету? Но затем в тропическом раю обнаружился изъян: электрическая розетка над полом.

Все нарисовано – фотореалистичная обманка, до того богатая и подробная, что в тусклом янтарном свете будто жила и цвела. В углублении посреди зала на кожаных диванах и вокруг мраморных столов сидела и стояла плотная толпа. Вот она несомненно была настоящая. Немолодые мужчины – лица ветхих горгулий выдавали магнатов, поднявшихся из низов (кое-кто обрюзг – эти, надо полагать, состояние унаследовали), главным образом европеоиды, несколько японцев. Среди них, истекая нарядами и драгоценностями, перемещались женщины, но, поскольку пол был жидким, они словно дрейфовали по озеру, цеплялись за стайку мужчин, как бумажки за ветку, и снова отправлялись кружить, подхваченные новым подводным течением.

Дресс-код тут был строгий, о чем мой корреспондент на «Черной доске» не упомянул. Все мужчины в костюмах и при галстуках. Мы с Хоппером явно будем выделяться – не говоря уж о том, что на штанинах у меня остались белесые кольца морской соли.

Подошел Хоппер, и я отодвинулся, чтоб он тоже полюбовался.

– Рехнуться можно, – прошептал он.

– У них тут секта, зуб даю. Если будут пичкать прохладительным или зазывать в горячий душ, откажись. И не забудь, зачем мы пришли. Ищи тех, кто видел Александру.

Он протянул мне руку:

– Пока привет.

Мы обменялись рукопожатием, и я вышел из кладовой.

Вдоль стены тянулась черная мраморная стойка, и в дальнем ее конце пустовал один красный табурет.

Бар – идеальный наблюдательный пункт. Подожду, осмотрюсь, пока не пойму, что тут такое. Я непринужденно зашагал вдоль стены, мимо колонн – они оказались настоящие, – в легком головокружении созерцая подвижные полы и кипящие жизнью пейзажи.

Потолок был высок, как в соборе, а небо на фреске реалистично блистало бездонной синевой. Едва я задрал голову, меня повело, и я чуть не столкнулся с толстым лысеющим коротышкой, который вдруг бросился мне наперерез. Подчеркнуто не глядя в глаза, он резко свернул к каменной садовой стене. Толкнул мшистую урну на столбе, и столб плавно распахнулся дверью. Я мельком заметил выложенную черно-белой плиткой уборную, где у раковин, сцепив руки и скромно опустив очи долу, стоял лакей в черном, а затем все снова растворилось в садовом великолепии.

Я сел у стойки – к счастью, табурет был прочный и настоящий – и повернулся обозреть обстановку.

Меж мраморных столиков, балансируя напитками на серебряных подносах, скользили официанты в черных брюках и азиатских кафтанах. На своей колокольне сидел диджей – в лиловой футболке, с наушниками на шее, дреды по пояс. На вид относительно нормальный, прямиком из Бруклина или Сан-Франциско, хотя я заметил, что, мастерски работая на микшере и двух «макбуках», он старательно отводит глаза от людей внизу.

Вероятно, ему велено не пялиться на гостей.

Я снова переключился на толпу. Женщины ослепляли взор. Каких угодно рас, многие темнокожи и экзотичны, однако все под шесть футов ростом и худые – они напоминали рой насекомых, ненасытно пожирающих темные костюмы и плеши. Молодые. Одна обернулась – волосы до того светлые, что будто обнимали ее лицо мерцающим белым нимбом, – запрокинула голову, улыбаясь, и я разглядел выпяченный кадык.

Гос-споди. Это мужик.

Отмахнувшись от иррационального смятения, я вгляделся в другую, в синем платье с блестками. Она – или он – побродила в толпе, поболтала с мужчинами, тронула одного за плечо. Длинные ногти выкрашены черным, руки унизаны украшениями. Очень плавно, будто здесь запрещено двигаться резко – резкое движение острием проткнет эту грезу, и греза сдуется, – оба отделились от группы. Взяв мужчину за запястье, девушка повела его вверх по ступеням вдоль осыпающейся каменной стены, за которой простиралось Эгейское море. Они нырнули в сводчатый проход – таких в атриуме было с дюжину, – шагнули на тропинку, пропали. И вела она его… куда? К жестоким играм, как и полагается всякой Дил.[52]