Марио Пьюзо – Четвертый Кеннеди (страница 41)

– Вы говорите о надежном и безопасном детекторе лжи, результаты проверки на котором могут быть приняты судом? – спросил он.

– Насчет суда, действующего по нормам статутного и общего права, не знаю. Но с научной точки зрения новый детектор лжи по достоверности результатов не будет уступать анализу ДНК или дактилоскопии. Это одно. А вот узаконить его использование – это совсем другое. Борцы за гражданские права будут стоять насмерть. Они убеждены, что человек не должен свидетельствовать против себя. И понравится ли членам Конгресса идея о том, что кому-то из них придется пройти такой тест?

– Мне бы не хотелось его проходить, – покачал головой Кли.

Энаккони рассмеялся:

– Конгресс в этом случае подписал бы себе смертный приговор. И однако, где логика? По нашим законам суды не принимают во внимание признания, полученные грязными средствами. Но мы говорим о науке. – Он помолчал. – Как насчет воротил бизнеса и даже грешащих мужей и жен?

– Похоже, новый детектор мало кому приглянется, – улыбнулся Кли.

– А как же мудрость столетий? «Правда облегчает душу»? «Правда – величайшая из добродетелей»? «Правда – сердцевина жизни»? Вроде бы человек всегда и во всем должен стремиться к тому, чтобы узнать правду. – Доктор Энаккони рассмеялся. – Когда испытания докажут эффективность нового детектора, готов спорить, что бюджет моего института урежут.

– Это уже моя епархия, – ответил Кристиан. – Мы придумаем нужный закон. Установим, что ваш детектор может использоваться только в особо важных судебных процессах. Ограничим его использование государством. Возьмем его под жесткий контроль, как продажу наркотиков и производство оружия. Так что, если вы докажете, что вашему детектору можно верить, я смогу подвести под его использование законодательную базу. А на каком принципе основано его действие?

– Нового детектора? – спросил доктор Энаккони. – Он очень простой. Никаких психотропных препаратов. Никаких хирургов со скальпелями. Никаких шрамов. Маленькая инъекция особого контрастного вещества, которое разносится кровью по каналам мозга.

– Для меня это китайская грамота, – усмехнулся Кристиан. – Вас надо посадить в тюрьму вместе с двумя этими физиками.

Доктор Энаккони рассмеялся:

– Никакой связи. Эти парни собираются взорвать мир. Я работаю, чтобы открыть внутренний мир человека… узнать, о чем он думает, что чувствует.

Но даже доктор Энаккони понимал, что применение такого детектора сопряжено с юридическими сложностями.

– Возможно, это самое важное открытие в медицине нашего времени, – продолжил он. – Вы только представьте себе, что будет, если мы научимся читать мозг, как открытую книгу. Все адвокаты останутся без работы.

– Вы думаете, можно понять, как работает мозг?

Доктор Энаккони пожал плечами:

– Нет. Имей мозг простое строение, нам бы просто не хватило ума, чтобы что-либо понять. – Он усмехнулся. – Уловка двадцать два.[17] Наш мозг не способен разобраться, что делается в нем самом. Поэтому, что бы ни произошло, человечество останется всего лишь высшей формой животного мира. – Его, похоже, это радовало.

Но тут он вдруг сменил тему:

– Вы знаете о «призраке в машине». Выражение Кестлера.[18] В действительности у человека два мозга, примитивный и высокоцивилизованный. Вы замечали в человеческих существах необъяснимую злобу? Бессмысленную злобу?

– Позвоните президенту насчет использования в ходе допроса специальных препаратов. Попытайтесь убедить его.

– Я позвоню, – пообещал доктор Энаккони. – Слишком уж он пугливый. Процедура мальчикам нисколько не повредит.

Слухи о том, что кто-то из ближайших помощников президента Кеннеди готов подписать декларацию о его импичменте, насторожили Кристиана Кли.

Юджин Дэззи сидел за столом в окружении трех секретарей, которые записывали поручения сотрудникам аппарата. «Уокмен» он не снял, но звук выключил. От привычного добродушия не осталось и следа. Он встретил незваного гостя мрачным взглядом.

– Крис, ты выбрал для визита самый неудачный момент.

– Юджин, ты просто так от меня не отвертишься. Почему-то слухи о предателе в нашей команде никого не интересуют. Это означает, что все, кроме меня, всё знают. А знать-то положено именно мне.

Дэззи отпустил секретарей. А когда они остались вдвоем, улыбнулся Кристиану:

– Мне и в голову не могло прийти, что ты ничего не знаешь. С твоими ФБР и Секретной службой, со шпионами и подслушивающими устройствами. Да ведь ты платишь тысячам агентов, о существовании которых Конгресс даже не подозревает. Откуда такое неведение?

– Я знаю, что ты дважды в неделю трахаешь какую-то танцовщицу в одной из квартир, принадлежащих ресторану Джералин, – холодно ответил Кристиан.

Дэззи вздохнул:

– Значит, так. Лоббист, который одалживает мне эту квартиру, приходил ко мне. Попросил подписать документ, отстраняющий президента от власти. Не напирал, не угрожал, но заявил достаточно прямо и откровенно: подпиши, или о твоих маленьких грешках узнают и в газетах, и на телевидении. – Дэззи рассмеялся. – Я не верил своим ушам. Вроде бы умные люди – и вдруг такая тупость!

– Что ты им ответил?

Дэззи улыбнулся:

– Я вычеркнул его имя из списка моих друзей. Запретил пускать его ко мне. И сказал, что назову его фамилию моему хорошему приятелю Кристиану Кли, потому что он – потенциальная угроза безопасности президента. Потом рассказал обо всем Френсису. Он предложил мне об этом забыть.

– Кто его послал? – спросил Кристиан.

– Единственный человек, который мог на это решиться, – один из членов Сократовского клуба. Наш давний знакомый Мартин Только Между Нами Матфорд.

– Он же умный человек!

– Разумеется, умный. Все они умники, пока их не загонят в угол. Отказ вице-президента подписать декларацию об импичменте как раз и загнал их в угол. А потом, никому не известно, кто и на чем сломается.

Кристиану все это по-прежнему не нравилось.

– Но они же тебя знают. Они знают, что тебя так просто не возьмешь. Ты же руководил одной из крупнейших компаний США, пять лет тому назад ты едва не проглотил «ИБМ». С чего они решили, что ты можешь сломаться?

Дэззи пожал плечами:

– Каждый думает, что он крепче остальных. – Он помолчал. – Ты вот тоже так думаешь, хотя и не объявляешь об этом во всеуслышание. Я думаю: Уикс, Грей. Френсис так не думает, но, возможно, так оно и есть. И мы должны беречь Френсиса. Мы должны оградить его от необходимости стать очень крепким.

Кристиан Кли позвонил Джералин Олбанизи, владелице «Джеры», самого знаменитого вашингтонского ресторана. К роскошному бару ресторана примыкали три больших зала. Один облюбовали республиканцы, второй – демократы, третий – чиновники правительства и аппарата Белого дома. И законодательная, и исполнительная власть дружно соглашались с тем, что еда в ресторане восхитительная, обслуживание – превосходное, а хозяйка – самая очаровательная женщина Вашингтона, Соединенных Штатов и всей планеты.

Двадцать лет тому назад Джералин, тогда еще тридцатилетнюю, нанял лоббист, представляющий интересы банковского сектора. Он познакомил ее с Мартином Матфордом, который еще не получил прозвища Только Между Нами, но уже уверенно продвигался к вершине своего могущества. Она покорила Мартина своим остроумием, стремительностью, авантюризмом. Пять лет длился их роман, который нисколько не мешал карьере каждого. Джералин продолжала лоббировать банковские интересы. Работа эта требовала обширных знаний, аналитического ума и организаторских талантов. Но более всего помогало Джералин ее умение играть в теннис: в колледже она была чемпионкой.

В должности помощника главного банковского лоббиста большую часть недели она с цифрами в руках убеждала экспертов финансовых комитетов Конгресса рекомендовать для голосования выгодные банкам законы. После работы она выполняла роль хозяйки на обедах, которые устраивались для конгрессменов и сенаторов. Ее удивляла похотливость законодателей, решавших судьбы страны. В отдельных кабинетах, где их никто не мог видеть, они вели себя, как старатели, вырвавшиеся с золотого прииска в город, пили, не зная меры, горланили песни, то и дело хватали ее за зад. Эта самая похотливость забавляла ее и радовала. Само собой вышло, что она летала на Багамы и в Лас-Вегас с более молодыми и интересными конгрессменами, всегда на какие-то конференции. Однажды побывала в Лондоне на встрече экспертов по экономике, собравшихся со всего мира. Если в Конгрессе складывалось определенное мнение в отношении того или иного законопроекта, она не могла его изменить, но в тех случаях, когда голоса раскладывались примерно пополам, а такая красотка, как Джералин Олбанизи выражала мнение известных экономистов, существовала большая вероятность того, что ее усилия не пропадут даром. Как указывал Мартин Матфорд: «В подобных ситуациях мужчине сложно голосовать против девушки, которая ночью сосала его член».

Именно Матфорд приучил ее к красивой жизни. Водил ее по музеям Нью-Йорка, ездил с ней в Хамптон,[19] знакомил с богачами и артистами, со знаменитыми журналистами и телевизионными комментаторами, с писателями, которые работали над серьезными романами и сценариями для дорогостоящих фильмов. Еще одно симпатичное личико не произвело бы в этой среде особого впечатления, а вот хорошая игра в теннис выделяла ее среди прочих красоток.